Самые красивые женщины Парижа оживляли ее гостиные своими улыбками и туалетами.
Высшие придворные, посланники, министры, все люди, чем-либо известные, увешанные орденами, звездами и лентами разных цветов, толпились вокруг г-жи де Босеан.
Мелодии оркестра носились под золочеными стропилами дворца, ставшего пустыней для его царицы.
Г-жа де Босеан, стоя в дверях первой гостиной, принимала своих так называемых друзей.
Вся в белом, без всяких украшений в волосах, с просто уложенными на голове косами, совершенно спокойная на вид, она не проявляла ни гордости, ни скорби, ни поддельного веселья.
Никто не мог читать в ее душе. Можно сказать — то была мраморная Ниобея.
В улыбке, которую она дарила самым близким из друзей, сквозила иногда горькая усмешка; но всем другим она являлась неизменной, предстала им все той же, какой была, когда она светилась лучами счастья; и даже бесчувственные люди восхищались этой силой воли, как молодые римлянки рукоплескали гладиатору, если он умирал с улыбкой на устах.
Казалось, высший свет явился во всем блеске проститься с одною из своих владычиц.
— Я так боялась, что вы не будете, — сказала она Растиньяку.
— Я прибыл с тем, чтобы уйти последним, — ответил Растиньяк с волнением в голосе, приняв за упрек ее слова.
— Прекрасно, — сказала она, подавая ему руку.
— Здесь вы — может быть, единственный, кому бы я решилась довериться.
Друг мой, любите только такую женщину, которую могли бы вы любить всегда.
Никогда не бросайте женщину.
Она взяла Эжена под руку, отвела в гостиную, где играли в карты, и усадила там на канапе.
— Съездите к маркизу, — попросила она.
— Мой лакей Жак проводит вас туда и передаст вам для него письмо.
Я прошу его вернуть мне мои письма.
Надеюсь, что он отдаст вам все.
Если вы их получите, возьмите их с собой и поднимитесь ко мне в комнату.
Мне скажут.
Она встала, чтобы встретить свою лучшую приятельницу, герцогиню де Ланже.
Растиньяк приказал ехать прямо к особняку Рошфидов, где рассчитывал застать вечером маркиза д'Ажуда, и, действительно застав его там, попросил вызвать.
Маркиз отвез его к себе и, отдавая шкатулку Растиньяку, сказал:
— Здесь все…
Видимо, ему хотелось поговорить с Эженом: возможно, он собирался расспросить его о бале и о виконтессе, а может быть, хотел признаться, что он уже теперь в отчаянии от будущего брака, — который и в самом деле оказался для него несчастным, — но гордый блеск сверкнул в глазах маркиза, и с мужеством, достойным порицания, он затаил в себе самые благородные из чувств.
— Дорогой Эжен, не говорите ей ни слова обо мне.
Д'Ажуда с нежной грустью пожал руку Растиньяку и, кивнув головой, отпустил его.
Эжен вернулся в особняк де Босеанов; его провели в комнату виконтессы, где он заметил приготовления к отъезду.
Растиньяк сел у камина, взглянул на кедровую шкатулку и впал в глубокую печаль.
Своим величием г-жа де Босеан напоминала ему богиню из «Илиады».
— Это вы, мой друг, — входя, сказала виконтесса и положила руку на плечо Эжена.
Он посмотрел на кузину: она плакала, ее взор был устремлен ввысь, рука на его плече дрожала, другая бессильно опустилась.
Вдруг она схватила кедровую шкатулку, положила ее в камин и стала наблюдать, как она горит.
— Танцуют!
Все пришли точно в назначенное время, а смерть придет поздно.
Тсс! друг мой, — произнесла она, приложив палец к его губам, когда Эжен хотел заговорить.
— Я больше не увижу ни света, ни Парижа — никогда.
В пять часов утра я еду хоронить себя в глуши Нормандии.
С трех часов дня мне пришлось готовиться к отъезду, подписывать бумаги, устраивать свои дела; я не могли никого послать к…
Она остановилась.
— Ведь его, конечно, пришлось бы разыскивать у…
И она вновь остановилась, подавленная горем.
В такие минуты все вызывает боль души и некоторых слов нельзя произнести.
— Короче говоря, я только и надеялась, что вы окажете мне эту последнюю услугу.
Мне бы хотелось подарить вам что-нибудь в знак дружбы.
О вас я буду думать часто, вы мне казались благородным и добрым, юным и чистым, а в высшем свете эти свойства очень редки.
Я хочу, чтобы и вы иногда вспоминали обо мне.
Постойте, — сказала она, оглядывая комнату, — вот ларчик, где лежали мои перчатки; каждый раз, когда я доставала их перед выездом на бал или в театр, я чувствовала себя красивой оттого, что была счастлива, и, закрывая ларчик, я неизменно оставляла в нем какую-нибудь приятную мысль, в нем много моего, в нем память о той госпоже де Босеан, которой больше нет.
Возьмите его себе.