— Сильвия, — обратился к ней Кристоф, макая в кофе первый свой гренок, — что там ни говори, а господин Вотрен человек хороший. Нынче ночью к нему опять приходили двое; ежели хозяйка станет справляться, ей ничего не надо говорить.
— А он дал что-нибудь тебе?
— Сто су за один месяц, — оно, значит, вроде как «помалкивай».
— Он да госпожа Кутюр одни не жмутся, а прочие так и норовят левой рукой взять обратно, что дают правой на Новый год, — сказала Сильвия.
— Да и дают-то что?! — заметил Кристоф.
— Каких-нибудь сто су.
Вот уже два года, как папаша Горио сам чистит себе башмаки.
А этот скаред Пуаре обходится без ваксы; да он ее скорее вылижет, чем станет чистить ею свои шлепанцы.
Что же до этого щуплого студента, так он дает мне сорок су.
А мне дороже стоят одни щетки, да вдобавок он сам торгует своим старым платьем.
Ну и трущоба!
— Это еще что! — ответила Сильвия, попивая маленькими глотками кофе. Наше место как-никак лучшее в квартале; жить можно.
А вот что, Кристоф… я опять насчет почтенного дядюшки Вотрена — с тобой ни о чем не говорили?
— Было дело.
Тут на-днях повстречался я на улице с одним господином, а он и говорит мне:
«Не у вас ли проживает толстый господин, что красит свои баки?»
А я ему на это:
«Нет, сударь, он их не красит.
Такому весельчаку не до того».
Я, значит, доложил об этом господину Вотрену, а он сказал:
«Хорошо сказано, паренек!
Так всегда и отвечай.
Чего уж неприятнее, как ежели узнают о твоих слабостях. От этого, глядишь, и брак расстроился».
— Да и ко мне на рынке подъезжали, не видела ли, дескать, я его, когда он надевает рубашку.
Прямо смех!
Слышишь, — сказала она, прерывая себя, — на Валь-де-Грас пробило уже без четверти десять, а никто и не шелохнется.
— Хватилась! Да никого и нет.
Госпожа Кутюр со своей девицей еще с восьми часов пошли к причастию к святому Этьену.
Папаша Горио вышел с каким-то свертком. Студент вернется только в десять, после лекций.
Я убирал лестницу и видел, как они уходили, еще папаша Горио задел меня своим свертком, твердым, как железо.
И чем он только промышляет, этот старикашка?
Другие его гоняют, как кубарь, а все-таки он человек хороший, лучше их всех. Дает-то он пустяки, зато уж дамы, к которым он посылает меня иной раз, отваливают на водку — знай наших, ну, да и сами разодеты хоть куда.
— Уж не те ли, что он зовет своими дочками?
Их целая дюжина.
— Я ходил только к двум, тем самым, что приходили сюда.
— Никак хозяйка завозилась; поднимет сейчас гам, надо итти.
Кристоф, постереги-ка молоко от кошки.
Сильвия поднялась к хозяйке.
— Что это значит, Сильвия?
Без четверти десять, я сплю, как сурок, а вам и горя мало.
Никогда не бывало ничего подобного.
— Это все туман, такой, что хоть ножом его режь.
— А завтрак?
— Куда там!
В ваших жильцов, видно бес вселился, — они улепетнули ни свет ни пора.
— Выражайся правильно, Сильвия, — заметила г-жа Воке, — говорят: ни свет ни заря.
— Ладно, буду говорить по-вашему.
А завтракать можете в десять часов.
Мишонетка и ее Порей еще не ворошились.
Только их и в доме, да и те спят, как колоды; колоды и есть.