— Он только и думает о дочерях, — сказал Бьяншон.
— За эту ночь он повторил раз сто:
«Они танцуют!
На ней новое платье!»
Звал их по именам.
Черт подери! Своими причитаниями он и меня заставил прослезиться:
«Дельфина, моя Дельфина! Нази!»
Честное слово, было от чего расплакаться.
— Дельфина тут, правда?
Я так и знал, — вымолвил старик. И глаза его с какой-то неестественной живостью оглядывали дверь и стены.
— Я сойду вниз и велю Сильвии приготовить горчичники, момент благоприятный, — крикнул Бьяншон.
Растиньяк остался вдвоем со стариком и, сидя у него в ногах, уставился глазами на старческую голову: ему и жутко и горько было на нее смотреть.
«Виконтесса де Босеан бежала, этот умирает, — подумал Растиньяк. — Люди с тонкой душой не могут долго оставаться в этом мире.
Да и как благородным, большим чувствам ужиться с мелким, ограниченным, ничтожным обществом?»
Картины великосветского бала, где он был гостем, возникли в его памяти разительным контрастом с этим смертным одром.
Неожиданно вошел Бьяншон.
— Слушай, Эжен, я сейчас виделся с нашим главным врачом и во весь дух понесся сюда.
Если у больного появятся признаки рассудка, если он заговорит, поставь ему продольный горчичник, так чтобы охватить спину от шеи до крестца, и пошли за нами.
— Какой ты милый, Бьяншон, — сказал Эжен.
— О, тут дело касается науки! — ответил медик со всем пылом новообращенного.
— Значит, только я ухаживаю за бедным стариком из любви? — спросил Растиньяк.
— Ты бы этого не говорил, если бы видел меня сегодня утром, — возразил Бьяншон, не обижаясь на это замечание.
— Врачи уже привычные видят только болезнь, а я, братец мой, пока еще вижу и больного.
Он оставил со стариком Эжена и ушел, предчувствуя близкий кризис, действительно не замедливший наступить.
— А-а! Это вы дитя мое! — сказал папаша Горио, узнав Эжена.
— Вам лучше? — спросил студент, беря его руку.
— Да, мне сдавило голову, точно тисками, но теперь стало отпускать.
Видели вы моих дочек?
Скоро они придут сюда, прибегут сейчас же, как только узнают, что я болен. Как они ухаживали за мной на улице Жюсьен!
Боже мой! Мне бы хотелось, чтобы к их приходу в комнате было чисто.
Тут ходит один молодой человек, он сжег у меня весь торф.
— Я слышу, Кристоф тащит сюда по лестнице дрова, их вам прислал этот молодой человек.
— Это хорошо! Только чем заплатить за дрова?
У меня, сынок, ни одного су.
Я все отдал, все.
Я нищий.
Платье-то с блестками, по крайности, было ли красиво? (Ах, как болит!) Спасибо, Кристоф, бог вам воздаст, а у меня нет ничего.
— Я заплачу за все и тебе и Сильвии, — шепнул Эжен на ухо Кристофу.
— Кристоф, дочки говорили, что сейчас приедут, — ведь правда?
Сходи к ним еще раз, я дам тебе сто су.
Скажи, что я чувствую себя плохо, хочу перед смертью обнять их и повидать еще разок.
Скажи им это, только не очень их пугай.
Растиньяк сделал знак Кристофу, и тот вышел.
— Они приедут, — снова заговорил старик.
— Я-то их знаю.
Добрая моя Фифина, какое горе я причиню ей, ежели умру!
Нази тоже.
Я не хочу смерти, чтобы они не стали плакать. Милый мой Эжен, умереть — ведь это больше не видеть их.
Там, куда уходят все, я буду тосковать.
Разлука с детьми — вот ад для отца, и я уже приучался к нему с той поры, как они вышли замуж.