Улица Жюсьен — вот был рай!
Скажите, а если я попаду в рай, смогу ли я, как дух, вернуться на землю и быть с ними?
Я слышал разговоры о таких вещах.
Правда ли это?
Вот сейчас я будто наяву их вижу, какими они были на улице Жюсьен.
По утрам дочки сходили вниз.
«Доброе утро, папа», — говорили они. Я сажал их к себе на колени, всячески их подзадоривал, шутил. Они были так ласковы со мной.
Всякий день мы завтракали вместе, вместе обедали, — словом, я был отцом, я наслаждался близостью ко мне детей.
Когда мы жили на улице Жюсьен, они не умничали, ничего не понимали в жизни и очень меня любили.
Боже мой! Зачем не остались они маленькими? (О, какая боль! Вся голова трещит!) Ай, ай, простите меня, детки, мне ужасно больно; значит, это уж по-настоящему мучительно, а то ведь выучили меня терпеть боль.
Боже мой! Только бы держать в своих руках их руки, и я бы не чувствовал никакой боли.
Как вы думаете, они придут?
Кристоф такой дурак! Следовало бы пойти мне самому.
Вот он увидит их.
Да-а! Вчера вы были на балу. Расскажите же мне про них, как и что?
Они, конечно, ничего не знали о моей болезни? Бедные девочки не стали бы, пожалуй, танцовать!
Я не хочу больше болеть.
Я им еще очень нужен. Их состояние под угрозой.
Каким мужьям они достались!
Вылечите меня! Вылечите! (Ох, как больно! Ай, ай, ай!) Вы сами видите, нельзя меня не вылечить: им нужны деньги, а я знаю, куда поехать, где их заработать.
Я поеду в Одессу делать чистый крахмал.
Я дока, я наживу миллионы. (Ох, уж очень больно!)
С минуту Горио молчал, видимо изо всех сил стараясь преодолеть боль.
— Будь они здесь, я бы не жаловался, — сказал он.
— С чего бы я стал жаловаться?
Он стал дремать и почти уснул.
Кристоф вернулся. Растиньяк думал, что Горио спит, и не остановил Кристофа, начавшего громко рассказывать о том, как выполнил он поручение.
— Сударь, сперва пошел я к графине, только поговорить с ней нельзя было никак: у нее нынче большие нелады с мужем.
Я все настаивал, тогда вышел сам граф и сказал мне этак:
«Господин Горио умирает, ну так что же!
И хорошо делает.
Мне нужно закончить с графиней важные дела, она поедет, как все кончится».
Видать, что он был в сердцах.
Я было собрался домой, а тут графиня выходит в переднюю, — а из какой двери, я и не приметил, — и говорит:
«Кристоф, скажи отцу, что у меня с мужем спор, я не могу отлучиться: дело идет о жизни или смерти моих детей. Как все закончится, я приеду».
А что до баронессы, тут история другая!
Ее я вовсе не видал, так что и говорить с ней не пришлось, а горничная мне сказала:
«Ах, баронесса вернулась с бала в четверть шестого и сейчас спит; коли разбужу ее раньше двенадцати, она забранит.
Вот позвонит мне, тогда я ей и передам, что отцу хуже.
Плохую-то весть сказать всегда успеешь».
Как я ни бился, все зря.
Просил поговорить с бароном, а его не оказалось дома.
— Так не приедет ни одна из дочерей? — воскликнул Растиньяк.
— Сейчас напишу обеим.
— Ни одна! — отозвался старик, приподнимаясь на постели.
— У них дела, они спят, они не приедут.
Я так и знал.
Только умирая, узнаешь, что такое дети.
Ах, друг мой, не женитесь, не заводите детей!
Вы им дарите жизнь, они вам — смерть.