Передайте папе, что перед ним я, право, не виновата, хотя со стороны это покажется не так! — с отчаяньем крикнула она Эжену.
Растиньяк, догадываясь, какой ужасный перелом происходил в ее душе, откланялся супругам и удалился потрясенный.
Тон графа де Ресто ясно говорил о бесполезности его попытки, и он понял, что Анастази утратила свободу.
Он бросился к г-же Нусинген и застал ее в постели.
— Я, милый друг, больна, — сказала она.
— Я простудилась, возвращаясь с бала, боюсь воспаления легких и жду врача…
— Даже если бы вы были на краю могилы и едва волочили ноги, вы должны явиться к отцу, — прервал ее Эжен.
— Он вас зовет!
Если бы вы слышали хоть самый слабый его крик, у вас прошла бы вся болезнь.
— Эжен, быть может, отец не так уж болен, как вы говорите, однако я была бы в отчаянии, если бы хоть немного потеряла в вашем мнении, и поступлю так, как вы желаете.
Но знаю, он умрет от горя, если моя болезнь станет смертельной после выезда.
Хорошо! Я поеду, как только придет врач… О-о! Почему на вас нет часов? — спросила она, заметив отсутствие цепочки.
Растиньяк покраснел.
— Эжен! Эжен, если вы их потеряли, продали… о, как это было бы нехорошо!
Эжен наклонился над постелью и сказал на ухо Дельфине:
— Вам угодно знать?
Хорошо! Знайте!
Вашему отцу даже не на что купить себе саван, в который завернут его сегодня вечером.
Часы в закладе, у меня не оставалось больше ничего.
Дельфина одним движеньем выпрыгнула из постели, подбежала к секретеру, достала кошелек и протянула Растиньяку. Затем позвонила и крикнула:
— Эжен, я еду, еду!
Дайте мне время одеться.
Да, я была бы чудовищем! идите, я приеду раньше вас!
Тереза, — позвала она горничную, — попросите господина де Нусингена подняться ко мне сию минуту, мне надо с ним поговорить.
Эжен был счастлив объявить умирающему о скором приезде одной из дочерей и вернулся на улицу Нев-Сент-Женевьев почти веселым.
Он начал рыться в кошельке, чтобы сейчас же заплатить извозчику: в кошельке у молодой женщины, такой богатой, такой изящной, оказалось только семьдесят франков.
Поднявшись наверх, Эжен увидел, что Бьяншон поддерживает папашу Горио, а больничный фельдшер что-то делает над стариком под наблюдением врача. Старику прижигали спину раскаленным железом — последнее средство медицинской науки, средство бесполезное.
— Что-нибудь чувствуете? — допытывался врач у Горио.
Но вместо ответа папаша Горио, завидев Эжена, спросил:
— Они едут, это правда?
— Он может выкрутиться, раз он в состоянии говорить, — заметил фельдшер.
— Да, за мной едет Дельфина, — ответил старику Эжен.
— Слушай! Он все время говорил о дочерях, требовал их к себе и кричал так, как, по рассказам, кричат посаженные на кол, требуя воды.
— Довольно, — сказал врач фельдшеру, — тут ничего больше не поделаешь, спасти его нельзя.
Бьяншон с фельдшером вновь положили умирающего на зловонную постель.
— Все-таки следовало бы переменить белье, — заметил врач.
— Правда, надежды нет, но человеческое достоинство надо уважать.
Я еще зайду, Бьяншон, — сказал он студенту.
— Если большой станет опять жаловаться, приложите к диафрагме опий.
Фельдшер и врач ушли.
— Слушай, Эжен, не падай, дружище, духом! — сказал Бьяншон Растиньяку, оставшись с ним вдвоем. — Сейчас надо только надеть ему чистую рубашку и сменить постельное белье.
Пойди скажи Сильвии, чтобы она принесла простыни и помогла нам.
Эжен спустился в столовую, где г-жа Воке и Сильвия накрывали на стол.
Едва он обратился к Сильвии, сейчас же подошла к нему вдова с кисло-сладким видом осмотрительной торговки, которой не хочется ни потерпеть убытка, ни раздосадовать покупателя.
— Дорогой мой господин Эжен, — начала она, — вы-то не хуже меня знаете, что у папаши Горио нет больше ни одного су.
Когда человек того и гляди закатит глаза, давать ему простыни — значит загубить их, а и без того придется пожертвовать одну на саван.
Вы мне и так должны сто сорок четыре франка, прикиньте сорок за простыни да еще немного за разные другие мелочи, за то, что Сильвия даст вам еще свечку, — все вместе составит не меньше двухсот франков, а такой бедной вдове, как я, терять их не годится.
Будьте справедливы, господин Эжен, довольно я потерпела убытку за эти пять дней, как посыпались на меня все несчастья.
Я бы сама дала десять экю, только бы наш старичок уехал в тот срок, как вы мне обещали.
А такая неприятность бьет по моим жильцам.