Благословил, ну, чего же вам еще?
Марш. А то, право, шею намну.
Ну, ну!
Ты, тетка черные онучи, ступай, ступай.
Ты куда лезешь?
Сказано, шабаш.
Что завтра Бог даст, а нынче весь отошел.
— Батюшка, только из глазка на личико его взглянуть, — говорила старушка.
— Я те взгляну, куда лезешь?
Отец Сергий заметил, что купец что-то строго действует, и слабым голосом сказал келейнику, чтоб он не гнал народ.
Отец Сергий знал, что он все-таки прогонит, и очень желал остаться один и отдохнуть, но послал келейника сказать, чтобы произвести впечатление.
— Хорошо, хорошо, Я не гоню, я усовещиваю, — отвечал купец, — ведь они рады доконать человека.
У них жалости ведь нет, они только себя помнят.
Нельзя, сказано.
Иди.
Завтра.
И купец прогнал всех.
Купец усердствовал и потому, что он любил порядок и любил гонять народ, помыкать им, и главное потому, что отец Сергий ему нужен был.
Он был вдовец, и у него была единственная дочь, больная, не шедшая замуж, и он за тысячу четыреста верст привез ее к отцу Сергию, чтобы отец Сергий излечил ее.
Он лечил эту дочь за два года ее болезни уж в разных местах. Сначала в губернском университетском городе в клинике — не помогли; потом возил ее к мужику в Самарскую губернию — немножко полегчало; потом возил к московскому доктору, заплатил много денег — ничего не помог.
Теперь ему сказали, что отец Сергий излечивает, и вот он привез ее.
Так что, когда купец разогнал весь народ, он подошел к отцу Сергию и, став без всяких приготовлений на колени, громким голосом сказал:
— Отец святый, благослови дщерь мою болящую, исцелить от боли недуга.
Дерзаю прибегнуть к святым стопам твоим.
— И он сложил горсточкой руку на руку.
Все это он сделал и сказал так, как будто он делал нечто ясно и твердо определенное законом и обычаем, как будто именно так, а не каким-либо иным способом надо и должно просить об исцелении дочери.
Он сделал это с такою уверенностью, что даже и отцу Сергию показалось, что все это именно так и должно говорить и делать. Но он все-таки велел ему встать и рассказать, в чем дело.
Купец рассказал, что дочь его, девица двадцати двух лет, заболела два года тому назад, после скоропостижной смерти матери, ахнула, как он говорит, и с тех пор повредилась.
И вот он привез ее за тысячу четыреста верст, и она ждет в гостинице, когда отец Сергий прикажет привесть ее.
Днем она не ходит, боится света, а может выходить только после заката солнца.
— Что же, она очень слаба? — сказал отец Сергий.
— Нет, слабости она особой не имеет и корпусна, а тальке нерастениха, как доктор сказывал.
Если бы нынче приказал отец Сергий привесть ее, я бы духом слетал.
Отец святый, оживите сердце родителя, восстановите род его — молитвами своими спасите болящую дщерь его.
И купец опять с размаха упал на колени и, склонившись боком головой над двумя руками горсточкой, замер.
Отец Сергий опять велел ему встать и, подумав о том, как тяжела его деятельность и как, несмотря на то, он покорно несет ее, тяжело вздохнул и, помолчав несколько секунд, сказал:
— Хорошо, приведите ее вечером.
Я помолюсь о ней, но теперь я устал. — И он закрыл глаза.
— Я пришлю тогда.
Купец, на цыпочках ступая по песку, отчего сапоги только громче скрипели, удалился, и отец Сергий остался один.
Вся жизнь отца Сергия была полна службами и посетителями, но нынче был особенно трудный день.
Утром был приезжий важный сановник, долго беседовавший с ним; после него была барыня с сыном.
Сын этот был молодой профессор, неверующий, которого мать, горячо верующая и преданная отцу Сергию, привезла сюда и упросила отца Сергия поговорить с ним.
Разговор был очень тяжелый.
Молодок человек, очевидно, не желал вступать в спор с монахом, соглашался с ним во всем, как с человеком слабым, но отец Сергий видел, что молодой человек не верит и что, несмотря, на то, ему хорошо, легко и спокойно. Отец Сергий с неудовольствием вспоминал теперь этот разговор.
— Покушать, батюшка, — сказал келейник.
— Да, что-нибудь принесите.
Келейник ушел в келейку, построенную в десяти шагах от входа в пещеры, а отец Сергий остался один.
Давно уже прошло то время, когда отец Сергий жил один и сам все делал для себя и питался одной просвирой и хлебом.
Уже давно ему доказали, что он не имеет права пренебрегать своим здоровьем, и его питали постными, но здоровыми кушаньями.