Она и не могла узнать его, не видав его почти тридцать лет.
— Не взыщите, батюшка.
Может, поесть хотите?
Он взял хлеб и деньги. И Прасковья Михайловна удивилась, что он не уходит, а смотрит на нее.
— Пашенька. Я к тебе пришел.
Прими меня.
И черные прекрасные глаза пристально и просительно смотрели на нее и заблестели выступившими слезами.
И под седеющими усами жалостно дрогнули губы.
Прасковья Михайловна схватилась за высохшую грудь, открыла рот и замерла спустившимися зрачками на лице странника,
— Да не может быть!
Степа!
Сергий!
Отец Сергий.
— Да, он самый, — тихо проговорил Сергий.
— Только не Сергий, не отец Сергий, а великий грешник Степан Касатский, погибший, великий грешник.
Прими, помоги мне.
— Да не может быть, да как же вы это так смирились?
Да пойдемте же.
Она протянула руку; но он не взял ее и пошел за нею.
Но куда вести?
Квартирка была маленькая.
Сначала была отведена комнатка крошечная, почти чуланчик, для нее, но потом и этот чуланчик она отдала дочери. И теперь там сидела Маша, укачивая грудного.
— Сядьте сюда, сейчас, — сказала она Сергию, указывая на лавку в кухне.
Сергий тотчас же сел и снял, очевидно, уже привычным жестом, сначала с одного, потом с другого плеча сумку.
— Боже мой, Боже мой, как смирился, батюшка!
Какая слава и вдруг так…
Сергий не отвечал и только кротко улыбался, укладывая подле себя сумку.
— Маша, это знаешь кто? И Прасковья Михайловна шепотом рассказала дочери, кто был Сергий, и они вместе вынесли и постель и люльку из чулана, опростав его для Сергия.
Прасковья Михайловна провела Сергия в каморку.
— Вот тут отдохните.
Не взыщите. А мне идти надо.
— Куда?
— Уроки у меня тут, совестно и говорить — музыке учу.
— Музыке — это хорошо.
Только одно, Прасковья Михайловна, я ведь к вам за делом пришел.
Когда я могу поговорить с вами?
— За счастье почту.
Вечером можно?
— Можно, только еще просьба: Не говорите обо мне, кто я.
Я только вам открылся.
Никто не знает, куда я ушел.
Так надо.
— Ах, а я сказала дочери.
— Ну, попросите ее не говорить.
Сергий снял сапоги, лег и тотчас же заснул после бессонной ночи и сорока верст ходу.
Когда Прасковья Михайловна вернулась, Сергий сидел в своей каморке и ждал ее.
Он не выходил к обеду, а поел супу и каши, которые принесла ему туда Лукерья.
— Что же ты раньше пришла обещанного? — сказал Сергий.
— Теперь можно поговорить?
— И за что мне такое счастье, что такой посетитель.