За две недели до назначенного дня свадьбы Касатский сидел в Царском Селе на даче у своей невесты.
Был жаркий майский день.
Жених с невестой походили по саду и сели на лавочке в тенистой липовой аллее.
Мэри была особенно хороша в белом кисейном платье. Она казалась олицетворением невинности и любви. Она сидела, то опустив голову, то взглядывая на огромного красавца, который с особенной нежностью и осторожностью говорил с ней, каждым своим жестом, словом боясь оскорбить, осквернить ангельскую чистоту невесты.
Касатский принадлежал к тем людям сороковых годов, которых уже нет нынче, к людям, которые, сознательно допуская для себя и внутренне не осуждая нечистоту в половом отношении, требовали от жены идеальной, небесной чистоты, и эту самую небесную чистоту признавали в каждой девушке своего круга и так относились к ним.
В таком взгляде было много неверного и вредного в той распущенности, которую позволяли себе мужчины, но по отношению женщин такой взгляд, резко отличающийся от взгляда теперешних молодых людей, видящих в каждой девушке ищущую себе дружку самку, — такой взгляд был, я думаю, полезен.
Девушки, видя такое боготворение, старались и быть более или менее богинями.
Такого взгляда на женщин держался и Касатский и так смотрел на свою невесту.
Он был особенно влюблен в этот день и не испытывал ни малейшей чувственности к невесте, напротив, с умилением смотрел на нее, как на нечто недосягаемое.
Он встал во весь свой большой, рост и стал перед нею, опершись обеими руками на саблю.
— Я только теперь узнал все то счастье, которое может испытать человек.
И это вы, это ты, — сказал он, робко улыбаясь, — дала мне это!
Он был в том периоде, когда «ты» еще не сделалось привычно, и ему, смотря нравственно снизу вверх на нее, страшно было говорить «ты» этому ангелу.
— Я себя узнал: благодаря… тебе, узнал, что я лучше, чем я думал.
— Я давно это знаю.
Я за то-то и полюбила вас…
Соловей защелкал вблизи, свежая листва зашевелилась от набежавшего ветерка.
Он взял ее руку и поцеловал ее, и слезы выступили ему на глаза.
Она поняла, что он благодарит ее за то, что она сказала, что полюбила его.
Он прошелся, помолчал, потом подошел, сел.
— Вы знаете, ты знаешь, ну, все равно.
Я сблизился с тобой не бескорыстно, я хотел установить связи с светом, но потом… Как ничтожно стало это в сравнении с тобой, когда я узнал тебя.
Ты не сердишься на меня за это?
Она не отвечала и только тронула рукой его руку.
Он понял, что это значило:
«Нет, не сержусь».
— Да, ты вот сказала… — он замялся, ему показалось это слишком дерзко, ты сказала, что полюбила меня, но, прости меня, я верю, но что-то, кроме этого, есть, что тебя тревожит и мешает.
Что это?
«Да, теперь или никогда, — подумала она.
— Все равно он узнает.
Но теперь он не уйдет.
Ах, если бы он ушел, это было бы ужасно!»
И она любовным взглядом окинула всю его большую, благородную, могучую фигуру.
Она любила его теперь больше Николая и, если бы не императорство, не променяла бы этого на того.
— Послушайте.
Я не могу быть неправдива.
Я должна сказать все.
Вы спрашиваете, что?
То, что я любила.
Она положила свою руку на его умоляющим жестом.
Он молчал.
— Вы хотите знать кого?
Да, его, государя.
— Мы все любим его, я воображаю, вы в институте…
— Нет, после.
Это было увлеченье, но потом прошло.
Но я должна сказать…
— Ну, так что же?
— Нет, я не просто. Она закрыла лицо руками.
— Как?