— Всегда ушлют куда-нибудь, когда ее нужно.
Мамаша!..
— Сейчас, — опять перебила себя Прасковья Михайловна.
— Он не обедал еще.
Он не может с нами.
Она вышла, что-то устроила там и вернулась, обтирая загорелые худые руки.
— Так вот и живу.
И все жалуемся, и все недовольны, а, слава Богу, внуки все славные, здоровые, и жить еще можно.
Да что про меня говорить.
— Ну, чем же вы живете?
— А немножко я вырабатываю.
Вот я скучала музыкой, а теперь как она мне пригодилась.
Она держала маленькую руку на комодце, у которого сидела, и как упражнения, перебирала худыми пальцами.
— Что же вам платят за уроки?
— Платят и рубль, и пятьдесят копеек, есть и тридцать копеек.
Они все такие добрые ко мне.
— И что же, успехи делают? — чуть улыбаясь глазами, спросил Касатский.
Прасковья Михайловна не поверила сразу серьезности вопроса и вопросительно взглянула ему в глаза.
— Делают и успехи.
Одна славная девочка есть, мясника дочь. Добрая, хорошая девочка.
Вот если бы я была порядочная женщина, то, разумеется, по папашиным связям, я бы могла найти место зятю.
А то я ничего не умела и вот довела их всех до этого.
— Да, да, — говорил Касатский, наклоняя голову.
— Ну, а как вы, Пашенька, в церковной жизни участвуете? — спросил он.
— Ах, не говорите.
Уж так дурно, так запустила.
С детьми говею и бываю в церкви, а то по месяцам не бываю.
Детей посылаю.
— А отчего же не бываете сами?
— Да правду сказать, — она покраснела, — да оборванной идти совестно перед дочерью, внучатами, а новенького нет.
Да просто ленюсь.
— Ну, а дома молитесь?
— Молюсь, да что за молитва, так, машинально.
Знаю, что не так надо, да нет настоящего чувства, только и есть, что знаешь всю свою гадость…
— Да, да, так, так, — как бы одобряя, подговаривал Касатский.
— Сейчас, сейчас, — ответила она на зов зятя и, поправив на голове косынку, вышла из комнаты.
На этот раз она долго не возвращалась.
Когда она вернулась, Касатский сидел в том же положении, опершись локтями на колена и опустив голову.
Но сумка его была надета на спину.
Когда она вошла с жестяной, без колпака, лампочкой, он поднял на нее свои прекрасные, усталые глаза и глубоко, глубоко вздохнул.
— Я им не сказала, кто вы, — начала она робко, — а только сказала, что странник из благородных и что я знала.
Пойдемте в столовую, чаю.
— Нет…
— Ну, я сюда принесу.
— Нет, ничего не надо.
Спаси тебя Бог, Пашенька.
Я пойду.
Если жалеешь, не говори никому, что видала меня.
Богом живым заклинаю тебя: не говори никому… Спасибо тебе.
Я бы поклонился тебе в ноги, да знаю, что это смутит тебя.