Муж же имел важное назначение, имел и власть, и почет, и хорошую, покаявшуюся жену.
В хорошие минуты Касатского не смущали эти мысли. Когда он вспоминал про это в хорошие минуты, он радовался, что избавился от этих соблазнов.
Но были минуты, когда вдруг все то, чем он жил, тускнело перед ним, он переставал не то что верить в то, чем жил, но переставал видеть это, не мог вызвать в себе того, чем жил, а воспоминание и — ужасно сказать — раскаяние в своем обращении охватывало его.
Спасенье в этом положении было послушание — работа и весь занятой день молитвой.
Он, как обыкновенно, молился, клал поклоны, даже больше обыкновенного молился, но молился телом, души не было.
И это продолжалось день, иногда два и потом само проходило.
Но день этот или два были ужасны.
Касатский чувствовал, что он не в своей и не в Божьей власти, а в чьей-то чужой.
И все, что он мог делать и делал в эти времена было то, что советовал старец, чтобы держаться, ничего не предпринимать в это время и ждать.
Вообще за все это время Касатский жил не по своей воле, а по воле старца, и в этом послушании было особенное спокойствие…
Так прожил Касатский в первом монастыре, куда поступил, семь лет.
В конце третьего года был пострижен в иеромонахи с именем Сергия.
Пострижение было важным внутренним событием для Сергия.
Он и прежде испытывал великое утешение и подъем духовный, когда причащался; теперь же, когда ему случалось служить самому, совершение проскомидии* приводило его в восторженное, умиленное состояние.
Но потом чувство это все более и более притуплялось, и когда один раз ему случилось служить в том подавленном состоянии духа, в котором он бывал, он почувствовал, что и это пройдет.
И действительно, чувство это ослабело, но осталась привычка.
Вообще на седьмой год своей жизни в монастыре Сергию стало скучно.
Все то, чему надо было учиться все то, чего надо было достигнуть, — он достиг, и больше делать было нечего. Но зато состояние усыпления становилось все сильнее и сильнее.
За это время он узнал о смерти своей матери и о выходе замуж Мэри. Оба известия он принял равнодушно.
Все внимание, все интересы его были сосредоточены на своей внутренней жизни.
На четвертом году его монашества архиерей особенно обласкал его, и старец сказал ему, что он не должен будет отказываться, если его назначат на высшие должности.
И тогда монашеское честолюбие, то самое, которое так противно было в монахах, поднялось в нем.
Его назначили в близкий к столице монастырь; Он хотел отказаться, но старец велел ему принять назначение.
Он принял назначение, простился с старцем и переехал в другой монастырь.
Переход этот в столичный монастырь был важным событием в жизни Сергия.
Соблазнов всякого рода было много, и все силы Сергия были направлены на это.
В прежнем монастыре соблазн женский мало мучил Сергия, здесь же соблазн этот поднялся с страшней силой и дошел до того, что получил даже определенную форму.
Была известная своим дурным поведением барыня, которая начала заискивать в Сергии.
Она заговорила с ним и просила его посетить ее.
Сергий отказал строго, но ужаснулся определенности своего желания.
Он так испугался, что написал о том старцу, но мало того, чтобы окоротить себя, призвал своего молодого послушника и, покоряя стыд, признался ему в своей слабости, прося его следить за ним и не пускать его никуда, кроме служб и послушаний.
Кроме того, великий соблазн для Сергия состоял в том, что игумен этого монастыря, светский, ловкий человек, делавший духовную карьеру, был в высшей степени антипатичен Сергию.
Как ни бился с собой Сергий, он не мог преодолеть этой антипатии.
Он смирялся, но в глубине души не переставал осуждать. И дурное чувство это разразилось.
Это было уже на второй год пребывания его в новом монастыре. И случилось это вот как.
В Покров всенощная шла в большой церкви. Много было приезжего народа.
Служил сам игумен.
Отец Сергий стоял на обычном своем месте и молился, то есть находился в том состоянии борьбы, в котором он всегда находился во время службы, особенно в большой церкви, когда он служил сам.
Борьба состояла в том, что его раздражали посетители, господа, особенно дамы.
Он старался не видеть их, не замечать всего того, что делалось: не видеть того, как солдат провожал их, расталкивая народ, как дамы показывали друг другу монахов — часто его даже и известного красавца монаха.
Он старался, выдвинув как бы шоры своему вниманию, не видеть ничего, кроме блеска свечей у иконостаса, иконы и служащих; не слышать ничего, кроме петых и произносимых слов молитв, и не испытывать никакого другого чувства, кроме того самозабвения в сознании исполнения должного, которое он испытывал всегда, слушая и повторяя вперед столько раз слышанные молитвы.
Так он стоял, кланялся, крестился там, где это нужно было, и боролся, отдаваясь то холодному осуждению, то сознательно вызываемому замиранию мыслей и чувств, когда ризничий, — отец Никодим, тоже великое искушение для отца Сергия, — Никодим, которого он невольно упрекал в подделыванье и лести к игумну, — подошел к нему и, поклонившись перегибающимся надвое поклоном, сказал, что игумен зовет его к себе в алтарь.
Отец Сергий обдернул мантию, надел клобук и пошел осторожно через толпу.
— Lise, regardez а droit, c'est liu, — послышался ему женский голос.
— Ou, ou?
Il n'est pas tellement beau.
Он знал, что это говорили про него.
Он слышал и, как всегда в минуты искушений, твердил слова:
«И не введи нас во искушение», — и, опустив голову и глаза, прошел мимо амвона и, обойдя канонархов в стихарях*, проходивших в это время мимо иконостаса, вошел в северные двери.
Войдя в алтарь, он, по обычаю, крестно поклонился, перегибаясь надвое, перед иконой, потом поднял голову и взглянул на игумна, которого фигуру рядом с другой блестящей чем-то фигурой он видел углом глаза, не обращаясь к ним.