— Но мы не поспеем ночевать домой.
— Ничего, ночуем у Касатского.
— Положим, там есть гостиница монастырская, и очень хорошо.
Я был, когда защищал Махина.
— Нет, я у Касатского буду ночевать.
— Ну, уж это даже с вашим всемогуществом невозможно.
— Невозможно?
Пари.
— Идет.
Если вы ночуете у него, то я что хотите.
— А discretion.
— А вы тоже!
— Ну да.
Едемте.
Ямщикам поднесли вина. Сами достали ящик с пирожками, вином, конфетами.
Дамы закутались в белые собачьи шубы.
Ямщики поспорили, кому ехать передом, и один, молодой, повернувшись ухарски боком, повел длинным кнутовищем, крикнул, — и залились колокольчики, и завизжали полозья.
Сани чуть подрагивали и покачивались, пристяжная ровно и весело скакала с своим круто подвязанным хвостом над наборной шлеей, ровная, масленая дорога быстро убегала назад, ямщик ухарски пошевеливал вожжами, адвокат, офицер, сидя напротив, что-то врали с соседкой Маковкиной, а она сама, завернувшись туго в шубу, сидела неподвижно и думала:
«Все одно и то же, и все гадкое: красные, глянцевитые лица с запахом вина и табаку, те же речи, те же мысли, и все вертится около самой гадости.
И все они довольны и уверены, что так надо, и могут так продолжать жить до смерти.
Я не могу.
Мне скучно.
Мне нужно что-нибудь такое, что бы все это расстроило, перевернуло.
Ну, хоть бы как те, в Саратове, кажется, поехали и замерзли.
Ну, что бы наши сделали?
Как бы вели себя?
Да, наверное, подло.
Каждый бы за себя.
Да и я тоже подло вела бы себя.
Но я, по крайней мере, хороша.
Они-то знают это.
Ну, а этот монах?
Неужели он этого уже не понимает?
Неправда.
Это одно они понимают. Как осенью с этим кадетом.
И какой он дурак был…»
— Иван Николаич! — сказала она.
— Что прикажете?
— Да ему сколько лет?
— Кому?
— Да Касатскому.
— Кажется, лет за сорок.
— И что же, он принимает всех?
— Всех, но не всегда.
— Закройте мне ноги.
Не так. Какой вы неловкий!
Ну, еще, еще, вот так.
А ног моих жать не нужно.
Так они доехали до леса, где стояла келья.
Она вышла и велела им уехать.