Они отговаривали ее, но она рассердилась и велела уезжать.
Тогда сани уехали, а она, в своей белой собачьей шубе, пошла по дорожке.
Адвокат слез и остался смотреть. V
Отец Сергий жил шестой год в затворе. Ему было сорок девять лет.
Жизнь его была трудная. Не трудами поста и молитвы, это были не труды, а внутренней борьбой, которой он никак не ожидал.
Источников борьбы было два: сомнение и плотская похоть.
И оба врага всегда поднимались вместе.
Ему казалось, что это были два разные врага, тогда как это был один и тот же.
Как только уничтожалось сомненье, так уничтожалась похоть.
Но он думал, что это два разные дьявола, и боролся с ними порознь.
«Боже мой! Боже мой! — думал он.
— За что не даешь ты мне веры.
Да, похоть, да, с нею боролись святой Антоний и другие, но вера.
Они имели ее, а у меня вот минуты, часы, дни, когда нет ее.
Зачем весь мир, вся прелесть его, если он греховен и надо отречься от него?
Зачем ты сделал этот соблазн?
Соблазн?
Но не соблазн ли то, что я хочу уйти от радостей мира и что-то готовлю там, где ничего нет, может быть.
— Сказал он себе и ужаснулся, омерзился на самого себя.
— Гадина! Гадина!
Хочешь быть святым», — начал он бранить себя. И стал на молитву.
Но только что он начал молиться, как ему живо представился он сам, каким он бывал в монастыре: в клобуке, и мантии, величественном виде. И он покачал головой.
«Нет, это не то.
Это обман.
Но других я обману, а не себя и не Бога.
Не величественный я человек, а жалкий, смешной».
И он откинул полы рясы и посмотрел на свои жалкие ноги в подштанниках. И улыбнулся.
Потом он опустил полы и стал читать молитвы, креститься и кланяться.
«Неужели одр сей мне гроб будет?» — читал он.
И как бы дьявол какой шепнул ему:
«Одр одинокий и то гроб.
Ложь».
И он увидал в воображении плечи вдовы, с которой он жил.
Он отряхнулся и продолжал читать.
Прочтя правила, он взял Евангелие, раскрыл его и напал на место, которое он исто твердил и знал наизусть:
«Верую, Господи, помоги моему неверию». Он убрал назад все выступающие сомнения.
Как устанавливают предмет неустойчивого равновесия, он установил опять свою веру на колеблющейся ножке и осторожно отступил от нее, чтобы не толкнуть и не завалить ее.
Шоры выдвинулись опять, и он успокоился. Он повторил свою детскую молитву:
«Господи, возьми, возьми меня», — и ему не только легко, но радостно-умиленно стало.
Он перекрестился и лег на свою подстилочку на узенькой скамье, положив под голову летнюю ряску.
И он заснул. В легком сне ему казалось, что он слышал колокольчик.
Он не знал, наяву ли это было или во сне. Но вот из сна его разбудил стук в его двери.
Он поднялся, не веря себе. Но стук повторился.
Да, это был стук близкий, в его двери, и женский голос.
«Боже мой!
Да неужели правда то, что я читал в житиях, что дьявол принимает вид женщины… Да, это голос женщины.
И голос нежный, робкий и милый!
Тьфу! — он плюнул.
— Нет, мне кажется», — сказал он и отошел к углу, перед которым стоял аналойчик, и опустился на колена тем привычным правильным движением, в котором, в движении в самом, он находил утешение и удовольствие.
Он опустился, волосы повисли ему на лицо, и прижал оголявшийся уже лоб к сырой, холодной полосушке. (В полу дуло.)