…читал он псалом, который, ему говорил старичок отец Пимен, помогал от наваждения.
Он легко поднял на сильных нервных ногах свое исхудалое легкое тело и хотел продолжать читать дальше, но не читал, а невольно напрягал слух, чтобы слышать.
Ему хотелось слышать.
Было совсем тихо.
Те же капли с крыши падали в кадушку, поставленную под угол.
На дворе была мга, туман, съедавший снег.
Было тихо, тихо.
И вдруг зашуршало у окна, и явственно голос — тот же нежный робкий голос, такой голос, который мог принадлежать только привлекательной женщине, проговорил:
— Пустите. Ради Христа…
Казалось, вся кровь прилила к сердцу и остановилась.
Он не мог вздохнуть.
«Да воскреснет Бог и расточатся врази…»
— Да я не дьявол… — и слышно было, что улыбались уста, говорившие это.
Я не дьявол, я просто грешная женщина, заблудилась — не в переносном, а в прямом смысле (она засмеялась), измерзла и прошу приюта…
Он приложил лицо к стеклу. Лампадка отсвечивала и светилась везде в стекле.
Он приставил ладони к обеим сторонам лица и вгляделся.
Туман, мга, дерево, а вот направо. Она.
Да, она, женщина в шубе с белой длинной шерстью, в шапке, с милым, милым, добрым испуганным лицом, тут, в двух вершках от его лица, пригнувшись к нему.
Глаза их встретились и узнали друг друга. Не то чтобы они видели когда друг друга: они никогда не видались, но во взгляде, которым они обменялись, они (особенно он) почувствовали, что они знают друг друга, понятны друг другу.
Сомневаться после этого взгляда в том, что это был дьявол, а не простая, добрая, милая, робкая женщина, нельзя было.
— Кто вы?
Зачем вы? — сказал он.
— Да отоприте же, — с капризным самовластьем сказала она.
— Я измерзла.
Говорю вам, заблудилась.
— Да ведь я монах, отшельник.
— Ну, так и отоприте. А то хотите, чтоб я замерзла под окном, пока вы будете молиться.
— Да как вы…
— Не съем же я вас.
Ради Бога пустите.
Я озябла наконец.
Ей самой становилось жутко. Она сказала это плачущим почти голосом.
Он отошел от окна, взглянул на икону Христа в терновом венке.
«Господи, помоги мне, Господи помоги мне», — проговорил он, крестясь и кланяясь в пояс, и подошел к двери, отворил ее в сенцы. В сенях ощупал крючок и стал откидывать его.
С той стороны он слышал шаги.
Она от окна переходила к двери.
«Ай!» вдруг вскрикнула она. Он понял, что она ногой попала в лужу, натекшую у порога.
Руки его дрожали, и он никак не мог поднять натянутый дверью крючок.
— Да что же вы, пустите же.
Я вся измокла.
Я замерзла.
Вы об спасении души думаете, а я замерзла.
Он натянул дверь к себе, поднял крючок и, не рассчитав толчок, сунул дверь внаружу так, что толкнул ее…
— Ах, извините! — сказал он, вдруг совершенно перенесясь в давнишнее, привычное обращение с дамами.
Она улыбнулась, услыхав это «извините».
«Ну, он не так еще страшен», подумала она.
— Ничего, ничего.
Вы простите меня, — сказала она, проходя мимо его.
— Я бы никогда не решилась. Но такой особенный случай.
— Пожалуйте, — проговорил он, пропуская ее мимо.