Сильный запах, давно не слышанный им, тонких духов поразил его.
Она прошла через сени в горницу.
Он захлопнул наружную дверь, не накидывая крючка, прошел сени и вошел в горницу.
«Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного, Господи, помилуй мя грешного», — не переставая молился он не только внутренне, но и невольно наружно шевеля губами.
— Пожалуйте, — сказал он.
Она стояла посреди комнаты, с нее текло на пол, и разглядывала его.
Глаза ее смеялись.
— Простите меня, что я нарушила ваше уединение.
Но видите, в каком я положении.
Произошло это оттого, что мы из города послали кататься, и я побилась об заклад, что дойду одна от Воробьевки до города, но тут сбилась с дороги и вот, если бы не набрела на вашу келью… — начала она лгать. Но лицо его смущало ее, так что она не могла продолжать и замолчала.
Она ожидала его совсем не таким.
Он был не такой красавец, каким она воображала его. Но он был прекрасен в ее глазах. Вьющиеся с проседью волосы головы и бороды, правильный тонкий нос и, как угли, горящие глаза, когда он прямо взглядывал, поразили ее.
Он видел, что она лжет.
— Да, так, — сказал он, взглянув на нее и опять опуская глаза.
— Я пройду сюда, а вы располагайтесь.
И он, сняв лампочку, зажег свечу и, низко поклонившись ей, вышел в каморочку за перегородкой, и она слышала, как он что-то стал двигать там.
«Вероятно, запирается чем-нибудь от меня», — подумала она, улыбнувшись, и, скинув собачью белую ротонду, стала снимать шапку, зацепившуюся за волоса, и вязаный платок, бывший под ней.
Она вовсе не промокла, когда стояла под окном, и говорила про это только как предлог, чтоб он пустил ее.
Но у двери она, точно, попала в лужу, и левая нога была мокра до икры, и ботинок и ботик полон воды.
Она села на его койку — доску. только покрытую ковриком, — и стала разуваться.
Келейка эта казалась ей прелестной.
Узенькая, аршина в три горенка, длиной аршина четыре, была чиста, как стеклышко.
В горенке была только койка, на которой она сидела, над ней полочка с книгами. В углу аналойчик.
У двери гвозди, шуба и ряса.
Над аналойчиком образ Христа в терновом венке и лампадка.
Пахло странно: маслом, потом и землей.
Все нравилось ей. Даже этот запах.
Мокрые ноги, особенно одна, беспокоили ее, и она поспешно стала разуваться, не переставая улыбаться, радуясь не столько тому, что она достигла своей цели, сколько тому, что она видела, что смутила его — этого прелестного, поразительного, странного, привлекательного мужчину.
«Ну, не ответил, ну что же за беда», — сказала она себе.
— Отец Сергий!
Отец Сергий!
Так ведь вас звать?
— Что вам надо? — отвечал тихий голос.
— Вы, пожалуйста, простите меня, что я нарушила ваше уединение. Но, право, я не могла иначе.
Я бы прямо заболела.
Да и теперь я не знаю.
Я вся мокрая, ноги как лед.
— Простите меня, — отвечал тихий голос, — я ничем не могу служить.
— Я бы ни за что не потревожила вас.
Я только до рассвета.
Он не отвечал. И она слышала, что он шепчет что-то, — очевидно, молится.
— Вы не взойдете сюда? — спросила она улыбаясь.
— А то мне надо раздеться, чтобы высушиться.
Он не отвечал, продолжая за стеной ровным голосом читать молитвы.
«Да, это человек», — думала она, с трудом стаскивая шлюпающий ботик.
Она тянула его и не могла, и ей смешно это стало. И она чуть слышно смеялась, но, зная, что он слышит ее смех и что смех этот подействует на него именно так, как она этого хотела, она засмеялась громче, и смех этот, веселый, натуральный, добрый, действительно подействовал на него, и именно так, как она этого хотела.
«Да, такого человека можно полюбить. Эти глаза. И это простое, благородное и — как он ни бормочи молитвы — и страстное лицо! — думала она.
— Нас, женщин, не обманешь.
Еще когда он придвинул лицо к стеклу и увидал меня, и понял, и узнал.
В глазах блеснуло и припечаталось.