Боюсь, однако, что вы уже не можете быть полезны нам как представитель администрации.
Олбен смотрел на губернатора с изумлением.
— А сами вы бросились бы на место происшествия, учитывая обстоятельства? — спросил он.
— Да.
Олбен пожал плечами.
— Вы мне не верите? — взорвался губернатор.
— Конечно, верю, сэр.
Но может быть, вы позволите мне сказать, что, если бы вас убили, колония понесла бы невосполнимую утрату.
Губернатор барабанил по столу пальцами.
Он посмотрел в окно, потом снова на Олбена.
Когда он заговорил, голос его прозвучал отнюдь не сердито.
— Думаю, Торел, что по своему темпераменту вы не годитесь для нашей довольно-таки грубой жизни, такой, где важно выстоять в драке.
Последуйте моему совету и возвращайтесь в Англию.
Уверен, что с вашими способностями вы скоро подыщете себе гораздо более подходящее занятие.
— Боюсь, я не понимаю, что вы хотите сказать.
— Бросьте, Торел, вы же не тупица.
Я пытаюсь облегчить вам жизнь.
Ради вашей жены, да и вас самого я не хочу, чтобы вы уехали из колонии с клеймом человека, уволенного за трусость.
Я даю вам возможность самому подать в отставку.
— Очень благодарен вам, сэр, но я не собираюсь воспользоваться этой возможностью.
Подав в отставку, я тем признаю себя виноватым, а предъявленное вами обвинение — справедливым.
Я же этого не признаю.
— Как вам угодно.
Я рассмотрел дело очень тщательно, и у меня сложилось вполне определенное мнение.
Я вынужден уволить вас с государственной службы.
Все необходимые документы вы получите в надлежащее время, а пока что возвращайтесь на свой пост и готовьтесь сдать дела чиновнику, которого назначат вашим преемником.
— Очень хорошо, сэр, — ответил Олбен, и в глазах его мелькнула радость.
— Когда вы желаете, чтобы я вернулся в мой округ?
— Немедленно.
— Вы не возражаете, если я схожу в клуб и позавтракаю, перед тем как отбыть?
Губернатор поглядел на него с изумлением.
Несмотря на раздражение, он невольно восхищался Олбеном.
— Отнюдь нет.
Сожалею, Торел, что этот злополучный инцидент лишил администрацию сотрудника, рвение которого бросалось в глаза, а такт, ум и трудолюбие, казалось, предвещали в будущем очень высокий пост.
— Ваше превосходительство, вероятно, не читает Шиллера и, судя по всему, не знаком с его знаменитой строкой: «Mit der Dummheit kampfen die Gotter selbst vergebens».
— Что это значит?
— «Против глупости сами боги бороться бессильны». Примерно так.
— Всего хорошего.
С высоко поднятой головой и с улыбкой на губах Олбен покинул кабинет губернатора.
Последнему не было чуждо ничто человеческое, и позднее любопытство побудило его спросить секретаря, действительно ли Олбен Торел пошел в клуб.
— Да, сэр.
Он там позавтракал.
— Ну и выдержка у этого человека.
Олбен вошел в клуб беспечной походкой и присоединился к группе мужчин, толпившихся у бара.
Он заговорил с ними своим обычным самоуверенным, но любезным тоном, который, как он считал, создает атмосферу непринужденности.
Они обсуждали Олбена с тех самых пор, как Стрэттон вернулся в Порт-Уоллес со своей историей, издевались и смеялись над ним, а те, кому было не по нраву его высокомерие — и таких было большинство, — торжествовали, что гордец споткнулся и упал.
Они смешались, когда увидели Олбена таким же самоуверенным, как и прежде. Это они, а не он испытывали неловкость.
Кто-то спросил, хотя прекрасно все знал, что он делает в Порт-Уоллесе.
— Прибыл в связи с бунтом на плантации Алуд. Его превосходительство пожелал меня видеть.
Увы, наши точки зрения на то, что произошло, не совпали.