Старый осел уволил меня.
Как только сдам дела новому начальнику округа, возвращаюсь в Англию.
Возникло некоторое замешательство.
Один из мужчин, более добродушный, чем другие, произнес:
— Очень жаль.
Олбен пожал плечами:
— Голубчик, что прикажете делать с круглым дураком?
Только предоставить ему вариться в собственном соку.
Когда секретарь губернатора передал шефу ровно столько, сколько счел нужным, губернатор улыбнулся:
— Мужество — странная штука.
Будь я на его месте, я бы скорей застрелился, чем вот так пошел в клуб, зная, что встречусь там со всеми нашими.
Через две недели, продав новому начальнику округа все убранство дома, над которым в свое время столько потрудилась Энн, упаковав остальное имущество в чемоданы и сундуки, они прибыли в Порт-Уоллес, чтобы там дождаться парохода местной линии, который должен был доставить их в Сингапур.
Жена католического священника пригласила их пожить у нее, но Энн отказалась. Она настояла на том, чтобы остановиться в гостинице.
Через час после их прибытия ей принесли очень любезное письмо от жены губернатора с приглашением на чашку чая.
Она поехала.
Миссис Хэнни была одна, но через минуту к ней присоединился сам губернатор.
Он выразил сожаление по поводу отъезда Энн и сказал, что очень огорчен его причиной.
— Спасибо за добрые слова, — сказала Энн, весело улыбаясь, — но не думайте, что я очень расстраиваюсь.
Я полностью на стороне Олбена.
По-моему, он был абсолютно прав, и, уж простите меня, я считаю, что вы поступили с ним ужасно несправедливо.
— Поверьте, я пошел на этот шаг скрепя сердце.
— Не будем об этом говорить, — промолвила Энн.
— Что собираетесь делать в Англии? — спросила миссис Хэнни.
Энн принялась оживленно болтать.
Можно было подумать, что у нее нет никаких забот.
Она, казалось, с радостью предвкушала возвращение в Англию, была весела, много шутила, а прощаясь с губернатором и его супругой, поблагодарила их за сердечность и доброту.
Губернатор проводил ее до дверей.
Через два дня они вечером погрузились на небольшой, но чистенький и комфортабельный пароход.
Их провожали священник и его жена.
Когда Олбен и Энн вошли в каюту, то обнаружили на койке Энн большой пакет, адресованный Олбену.
Вскрыв пакет, Олбен увидел огромную пуховку.
— Вот те на — кто, интересно, это прислал? — сказал он со смехом.
— Должно быть, это для тебя, дорогая.
Энн бросила на него быстрый взгляд.
Она побледнела.
Скоты!
Как можно быть такими жестокими?
Однако она заставила себя улыбнуться.
— Вот так пуховка.
Я такой огромной в жизни не видела.
Но когда пароход вышел в открытое море, она со злостью выбросила пуховку за борт.
Даже теперь, в Лондоне, когда от Сондуры их отделяло девять тысяч миль, кулаки Энн сжимались при воспоминании об этом.
Почему-то случай с пуховкой казался особенно обидным.
Такая бессмысленная жестокость — послать этот абсурдный предмет Олбену, Перси-пуховке, такая мелочная злоба.
Но, видимо, такое у них чувство юмора.
Ничто ее так не уязвило. Даже сейчас при воспоминании об этой пуховке она чувствовала, что если не будет держать себя в руках, то разрыдается.
Вдруг она вздрогнула — дверь открылась, и вошел Олбен.
Он оставил ее сидящей в кресле — и там же нашел ее.
— Привет, почему ты еще не одета?
— Олбен оглядел комнату.