— Ты до сих пор не распаковала вещи?
— Нет.
— А почему, скажи на милость?
— Я не собираюсь их распаковывать.
Я здесь не останусь.
Я ухожу от тебя.
— Что такое ты говоришь?
— До сих пор я сдерживалась.
Решила молчать, пока не вернемся в Англию.
Я стискивала зубы, превозмогала себя, но сейчас все кончено.
Я сделала все, что от меня требовалось.
Мы снова в Лондоне, и теперь я могу уйти.
Он смотрел на нее, совершенно ошеломленный.
— Ты что, с ума сошла, Энн?
— Ах, Боже мой, что я вынесла!
Рейс до Сингапура, когда все офицеры, все, от капитана до мичмана, знали — и даже китайские стюарды знали.
А в Сингапуре — какие взгляды бросали на нас люди в гостинице, их сочувственные замечания, которые мне приходилось терпеть, их неловкость и смущение, когда они осознавали свой промах.
Боже мой, мне хотелось всех их убить.
Это бесконечное путешествие.
На пароходе не было ни одного пассажира, который не знал бы.
Презрение, с которым они относились к тебе, и подчеркнуто доброе обхождение со мной.
А ты был таким самодовольным, таким спокойным, ничего не замечал, ничего не чувствовал.
Должно быть, у тебя не кожа, а шкура носорога.
Мне жутко было смотреть, как ты с ними болтаешь и любезничаешь.
Парии — вот кем мы были.
Ты словно напрашивался на то, чтобы тебя осадили.
Как можно до такой степени утратить стыд?
Она пылала от гнева.
Теперь наконец-то ей не надо носить маску безразличия и гордости, и она отбросила всякую сдержанность, потеряла контроль над собой.
Слова бешеным потоком срывались с ее дрожащих губ.
— Дорогая, но ведь это абсурд, — возразил он с добродушной улыбкой.
— Ты разнервничалась, не выдержала напряжения, оттого тебе и взбрело в голову невесть что.
Почему ты мне ничего не сказала?
Ты похожа на деревенщину, который приезжает в Лондон и думает, что все только на него и смотрят.
Никому до нас не было дела, а если и было, то какое это имело значение?
Вот уж не думал, что ты, такая умница, станешь принимать к сердцу то, что говорят всякие дураки.
Ну и что, по-твоему, они говорили?
— Они говорили, что тебя выгнали.
— Что ж, это правда, — рассмеялся он.
— Они говорили, что ты трус.
— Ну и что из того?
— Вся беда в том, что это тоже правда.
Он посмотрел на нее, как бы размышляя.
Губы его чуть сжались.
— Почему ты так думаешь? — спросил он холодно.
— Я увидела страх в твоих глазах, когда пришло известие о бунте, когда ты отказался отправиться на плантацию и когда я побежала за тобой в переднюю, куда ты пошел за шлемом.
Я умоляла тебя, я знала, что хоть и опасно, но ты обязан принять вызов, и вдруг увидела в твоих глазах страх.
Это было так жутко, я чуть не потеряла сознание.
— Глупо было бессмысленно рисковать жизнью.
С какой стати?