На карте не стояло ничего такого, что касалось бы лично меня.
Храбрость — добродетель глупых.
Я не считаю ее ценным качеством.
— То есть как это на карте не стояло ничего такого, что касалось бы лично тебя?
Если это правда, значит, вся твоя жизнь — притворство.
Ты легко отбросил то, во что верил, мы оба верили.
Ты нас предал.
Мы и вправду ставили себя высоко, считали себя лучше других, потому что любим литературу, искусство, музыку, мы не желали ограничивать свою жизнь мелкой завистью и обывательскими сплетнями, мы дорожили духовными ценностями, любили красоту.
Это питало нас.
Над нами смеялись, а то и глумились.
Этого было не избежать.
Невежды и мещане нутром ненавидят и боятся тех, чьи интересы выше их понимания.
Но нам было все равно.
Мы называли их филистерами, мы презирали их и имели на то право.
Нашим оправданием было то, что мы лучше, благороднее, умнее и мужественней, чем они.
Но ты оказался не лучше, не благородней, не мужественней.
В решающую минуту ты спрятался, как побитая собака, поджав хвост.
А ведь из всех людей именно ты не имел права быть трусом.
Теперь они презирают нас обоих и имеют на это право.
Презирают нас и все, что мы олицетворяли.
Теперь они могут говорить, что искусство и красота — вздор. Что, когда приходится туго, такие люди, как ты, всегда подводят.
Они все время искали повода наброситься на нас и растерзать — и ты дал им повод.
Теперь они вправе говорить, что этого следовало ожидать.
Для них это настоящее торжество.
Меня, бывало, приводило в бешенство, что они называли тебя Перси-пуховка.
Ты знал, что тебя так называли?
— Конечно.
Я считал это прозвище очень вульгарным, но меня оно нисколько не задевало.
— Забавно, что они не обманулись.
— Ты хочешь сказать, что все эти недели осуждала меня, но скрывала это?
Вот уж не думал, что ты на такое способна.
— Я не могла тебя бросить, когда все были против тебя.
Гордость не позволяла.
Я поклялась — что бы ни случилось, я буду с тобой, пока мы не вернемся на родину.
Это была пытка.
— Разве ты меня больше не любишь?
— Не люблю?
Ты мне гадок!
— Энн!
— Видит Бог, как я любила тебя.
Восемь лет я боготворила землю, по которой ты ходишь.
Ты был для меня всем.
Я верила в тебя, как другие верят в Бога.
Когда в тот день я увидела страх в твоих глазах, когда ты сказал, что не станешь рисковать жизнью ради туземной содержанки и ее детей-полукровок, это меня подкосило.
Словно у меня вырвали из груди сердце и растоптали.
Вот тогда-то ты и убил во мне любовь, Олбен.
Убил наповал.
С тех пор всякий раз, когда ты целовал меня, мне приходилось стискивать руки, чтобы не отвернуться.
Одна только мысль о близости вызывает у меня физическое отвращение.
Мне противны твое самодовольство и твоя ужасная бесчувственность.