На рассвете их ждали пони, и, пока еще было по-утреннему свежо и тропинки, протоптанные в джунглях лошадьми, еще хранили тайну тропической ночи, они совершали прогулки верхом.
Возвратившись, оба принимали ванну, переодевались и завтракали, после чего Олбен шел в контору.
Энн же по утрам писала письма и работала.
С первого дня в этой стране она влюбилась в нее и приложила немало усилий, чтобы освоить язык туземцев.
Местные истории о любви, ревности и смерти разжигали ее воображение.
Она любила слушать романтические истории о совсем недавнем времени, стремилась проникнуться фольклором этого чужого народа.
И она, и Олбен много читали.
У них имелась довольно значительная для этих мест библиотека, и новые книги приходили из Лондона почти с каждой почтой.
От них не ускользало ничего заслуживающего внимания.
Олбен любил играть на пианино и для дилетанта играл очень хорошо.
В свое время он довольно серьезно занимался музыкой, у него были хорошее туше и отличный слух. Он мог читать ноты с листа, и для Энн всегда было удовольствием сидеть рядом с ним и следить, как он разбирает что-то новое.
Но самым большим удовольствием для них были поездки по округу.
Иногда они уезжали на целых две недели.
Обычно они спускались вниз по реке на прау и плавали от одного островка к другому, купались в море и ловили рыбу, либо отправлялись вверх по течению до мелководья, где деревья с двух берегов смыкались кронами, так что небо из-за них едва просвечивало.
Здесь гребцам приходилось отталкиваться от дна шестами. На ночевку останавливались в хижинах туземцев.
Олбен и Энн купались в речных заводях, настолько чистых, что можно было видеть отливавший серебром донный песок. Эти места были так тихи, так прекрасны и оторваны от всего мира, что хотелось остаться здесь навсегда.
Порой они уходили в поход в джунгли, спали под парусиновым пологом и, невзирая на мучивших их москитов и сосавших кровь пиявок, наслаждались каждой минутой.
Где еще спится так крепко, как на раскладушке в палатке?
А потом была радость возвращения домой, наслаждение комфортом хорошо обустроенного домашнего очага, письма и газеты с родины — и пианино.
Олбен присаживался к пианино, пальцы его жаждали коснуться клавиш, и Энн чувствовала, что он вкладывает в то, что играет — в музыку Стравинского, Равеля, Дариуса Мийо, — свои собственные ощущения: ночные звуки джунглей, рассвет в устье реки, звездные ночи и кристальную прозрачность лесных озер.
Иногда обрушивался ливень, не прекращавшийся несколько дней подряд.
Тогда Олбен занимался китайским языком.
Он задался целью овладеть им, чтобы общаться с местными китайцами на их языке. Энн же в дождливые дни занималась тысячью вещей, до которых в другое время у нее не доходили руки.
Такие дни еще больше сближали их: им всегда было о чем поговорить, и пока каждый занимался своим делом, обоим было приятно ощущать, что они рядом.
Их союз был чудом.
В дождливые дни, которые заточали их в стенах бунгало, они еще сильнее ощущали себя единым целым перед лицом всего остального мира.
Иногда они ездили в Порт-Уоллес.
Это разнообразило жизнь, однако Энн всегда была рада вернуться домой.
В Порт-Уоллесе ей всегда бывало не по себе.
Она сознавала, что тем, с кем они там встречались, Олбен отнюдь не симпатичен.
То были очень заурядные люди, выходцы из среднего класса, с налетом провинциализма, лишенные тех интеллектуальных интересов, которые делали их с Олбеном жизнь столь многогранной и насыщенной. Многие из них были людьми ограниченными и недоброжелательными. Но поскольку супругам было суждено провести больший отрезок жизни в общении с этими людьми, Энн было неприятно, что они плохо относятся к Олбену.
Они считали его высокомерным.
Олбен был с ними очень вежлив, но Энн понимала, что им не по нраву его учтивость.
Когда он пытался разыгрывать весельчака, они говорили, что он рисуется, а когда он шутливо подтрунивал над ними, считали, что, проходясь на их счет, он их высмеивает.
Однажды, когда они гостили у губернатора, миссис Хэнни, супруга губернатора, которая очень хорошо относилась к Энн, заговорила с ней на эту тему.
Возможно, сам губернатор подсказал ей, чтобы она намекнула Энн на это обстоятельство.
— Знаете, дорогая, очень жаль, что ваш супруг не делает попытки сблизиться с людьми.
Он очень умен, ваш муж. Может, было бы лучше, если б он не подчеркивал своего превосходства.
Муж только вчера сказал мне: «Конечно, я знаю, что Олбен Торел — самый способный человек в администрации, но он, как никто другой, ухитряется вызывать во мне неприязнь.
Я губернатор, но, когда он со мной разговаривает, у меня всегда возникает впечатление, что он смотрит на меня как на круглого дурака».
Хуже всего было то, что Энн прекрасно знала: Олбен невысокого мнения об умственных способностях губернатора.
— Это у него выходит ненарочно. Он совсем не хочет подчеркивать свое превосходство, — ответила Энн с улыбкой.
— Правда-правда, он совсем не высокомерный.
Наверное, так получается потому, что у него прямой нос и высокие скулы.
— Вы же знаете, что в клубе его недолюбливают.
Его прозвали Перси-пуховка.[1]
Энн покраснела.
Она слышала об этом, и это ее возмущало.
На глаза у нее навернулись слезы.
— По-моему, это страшно несправедливо.