Она услышала, как Олбен прошел в душевую и облился водой.
Через минуту он вошел в дом.
Он переоделся — сейчас на нем были рубашка и шорты.
Светлые волосы были еще мокрыми.
— Как насчет ленча? — спросил он.
— Все готово.
Он присел за пианино и заиграл ту же пьесу, которую играл утром.
Каскад серебряных звуков как бы охлаждал духоту дня.
Возникал образ чопорного английского сада с большими деревьями, искусно сделанными фонтанами и неторопливыми прогулками по дорожкам, окаймленным псевдоклассическими статуями.
Олбен играл с особенной проникновенностью.
Старший бой объявил, что еда подана.
Олбен встал из-за пианино.
Рука об руку они прошли в столовую.
Там лениво колыхалась пунка,[2] навевая прохладу.
Энн оглядела стол.
Накрытый цветной скатертью и уставленный тарелками с веселым узором, он выглядел нарядно.
— Что интересного было утром в конторе? — спросила она.
— Да ничего особенного.
Разбиралось дело о буйволе.
Ах да, еще передали просьбу Принна, чтобы я приехал на плантацию.
Кто-то из кули портит деревья; он хочет, чтобы я разобрался на месте.
Принн был управляющим каучуковой плантацией в верховьях реки, и время от времени они ездили к нему с ночевкой.
А порой, когда Принну хотелось проветриться, он приезжал к обеду и ночевал в бунгало начальника округа.
Принн нравился им обоим.
Он был мужчина лет тридцати пяти, с красным, изрезанным морщинами лицом и очень черными волосами.
Человек малообразованный, нрав он имел веселый и легкий, а поскольку других англичан ближе чем в двух днях пути не было, им оставалось довольствоваться его обществом.
Сначала Принн несколько стеснялся их.
На Востоке новости распространяются быстро, и задолго до того, как супруги прибыли в этот округ, до него дошли слухи, что они интеллектуалы.
Он не знал, как сложатся их отношения.
Вероятно, он не отдавал себе отчета в том, что наделен природным обаянием, которое восполняло отсутствие многих других достоинств, а чуть ли не по-женски восприимчивый Олбен особенно ценил это качество.
Принн, со своей стороны, обнаружил, что Олбен гораздо более общителен и снисходителен к человеческим слабостям, чем можно было рассчитывать; что до Энн, так ее он нашел просто обворожительной.
Олбен играл Принну на пианино регтайм (чего не стал бы делать и для самого губернатора), не отказывался и от партии в домино.
Когда Олбен впервые предпринял инспекционную поездку по своему округу в сопровождении Энн и сказал Принну, что им хотелось бы провести пару дней на его плантации, тот сразу предупредил, что живет с туземкой, от которой у него двое ребятишек.
Он постарается, сказал он, чтобы они не попадались на глаза Энн, но отослать никуда не может — просто некуда.
В ответ Олбен рассмеялся:
— Энн совсем не из таких.
Даже не думайте прятать своих ребятишек.
Она обожает детей.
Энн быстро подружилась с застенчивой хорошенькой маленькой туземкой и вскоре весело играла с детьми.
Она вела с их матерью долгие доверительные беседы.
Дети полюбили ее.
Она привозила им чудные игрушки из Порт-Уоллеса.
Принн, сравнивая ее ласковую терпимость с неодобрительной холодностью других белых женщин в колонии, говорил, что она его ошеломила.
Он всячески старался выказать свое восхищение и благодарность.
— Если все интеллектуалы вроде вас, — заявил он им, — то я за интеллектуалов.
Принна пугала мысль, что через год они навсегда покинут этот округ. Он не исключал, что следующий начальник окажется женатым и его супруга придет в ужас оттого, что он, Принн, чем быть одиноким, стал жить с туземкой, да еще и, страшно сказать, очень к ней привязался.
Однако в последнее время на плантации возникли волнения.
Кули-китайцы подхватили коммунистическую заразу и начали проявлять строптивость.
Олбену пришлось приговорить нескольких за различные правонарушения к разным срокам тюремного заключения.
— Принн говорит, что, как только срок их контракта истечет, он отправит всех обратно в Китай и наберет яванцев, — сказал Олбен Энн.