«Karl мой жив! – сказала маменька. – Слава Богу!
Где он, мой милый Karl?
Я бы умерла спокойно, ежели бы еще раз посмотреть на него, на моего любимого сына; но Бог не хочет этого», – и он заплакал... Я не мог терпейть...
«Маменька! – я сказал, – я ваш Карл!» И он упал мне на рука...»
Карл Иваныч закрыл глаза, и губы его задрожали.
«Mutter! – sagte ich, – ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl! und sie stürzte mir in die Arme», – повторил он, успокоившись немного и утирая крупные слезы, катившиеся по его щекам.
«Но Богу не угодно было, чтобы я кончил дни на своей родине.
Мне суждено было несчастие! das Unglük verfolgte mih überall!..
Я жил на своей родине только три месяца.
В одно воскресенье я был в кофейном доме, купил кружку пива, курил свою трубочку и разговаривал с своими знакомыми про Politik, про императора Франц, про Napoleon, про войну, и каждый говорил свое мнение.
Подле нас сидел незнакомый господин в сером Uberrock , пил кофе, курил трубочку и ничего не говорил с нами. Er rauchte sein Pfeifchen und schwieg still.
Когда Nachtwächter прокричал десять часов, я взял свою шляпу, заплатил деньги и пошел домой.
В половине ночи кто-то застучал в двери.
Я проснулся и сказал:
«Кто там?» –
«Macht auf!» .
Я сказал:
«Скажите, кто там, и я отворю». Ich sagte: «Sagt, wer ihr seid, und ich werde aufmachen». –
«Macht auf im Namen des Gesetzes!» – сказал за дверью.
И я отворил.
Два Soldat с ружьями стояли за дверью, и в комнату вошел незнакомый человек в сером Uberrock, который сидел подле нас в кофейном доме.
Он был шпион! Er war ein Spion!..
«Пойдемте со мной!» – сказал шпион.
«Хорошо», – я сказал...
Я надел сапоги und Pantalon, надевал подтяжки и ходил по комнате. В сердце у меня кипело; я сказал: «Он подлец!»
Когда я подошел к стенке, где висела моя шпага, я вдруг схватил ее и сказал:
«Ты шпион; защищайся! Du bist ein Spion; verteidige dich!»
Ich gab ein Hieb направо, ein Hieb налево и один на галава.
Шпион упал!
Я схватил чемодан и деньги и прыгнул за окошко. Ich nahm meinen Mantelsack und Beutel und sprang zum Fenster hinaus.
Ich кат nach Ems , там я познакомился с енерал Сазин. Он полюбил меня, достал у посланника паспорт и взял меня с собой в Россию учить детей.
Когда енерал Сазинумер, ваша маменька позвала меня к себе. Она сказала:
«Карл Иваныч! отдаю вам своих детей, любите их, и я никогда не оставлю вас, я успокою вашу старость».
Теперь ее не стало, и все забыто.
За свою двадцатилетнюю службу я должен теперь, на старости лет, идти на улицу искать свой черствый кусок хлеба...
Бог сей видит и сей знает, и на сей его святое воля, только вас жалько мне, детьи!» – заключил Карл Иваныч, притягивая меня к себе за руку и целуя в голову.
Глава XI. ЕДИНИЦА
По окончании годичного траура бабушка оправилась несколько от печали, поразившей ее, и стала изредка принимать гостей, в особенностей детей – наших сверстников и сверстниц.
В день рождения Любочки, 13 декабря, еще перед обедом приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап и два меньших брата Ивиных.
Уже звуки говора, смеху и беготни долетали к нам снизу, где собралось все это общество, но мы не могли присоединиться к нему прежде окончания утренних классов.
На таблице, висевшей в классной, значилось: Lundi, de 2 а 3, Maitre d'Histoire et de Geographic, и вот этого-то Maitre d'Histoire мы должны были дождаться, выслушать и проводить, прежде чем быть свободными.
Было уже двадцать минут третьего, а учителя истории не было еще ни слышно, ни видно даже на улице, по которой он должен был прийти и на которую я смотрел с сильным желанием никогда не видать его.
– Кажется, Лебедев нынче не придет, – сказал Володя, отрываясь на минуту от книги Смарагдова, по которой он готовил урок.
– Дай Бог, дай Бог... а то я ровно ничего не знаю, однако, кажется, вон он идет, – прибавил я печальным голосом.
Володя встал и подошел к окну. – Нет, это не он, это какой-то барин, – сказал он. – Подождем еще до половины третьего, – прибавил он, потягиваясь и в то же время почесывая маковку, как он это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий. – Ежели не придет и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme'у, чтобы убрать тетради.
– И охота ему хо-о-о-о-дить, – сказал я, тоже потягиваясь и потрясая над головой книгу Кайданова, которую держал в обеих руках.
От нечего делать я раскрыл книгу на том месте, где был задан урок, и стал прочитывать его.
Урок был большой и трудный, я ничего не знал и видел, что уже никак не успею хоть что-нибудь запомнить из него, тем более что находился в том раздраженном состоянии, в котором мысли отказываются остановиться на каком бы то ни было предмете.
За прошедший урок истории, которая всегда казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на меня St.-Jérôme'y и в тетради баллов поставил мне два, что считалось очень дурным.
St.-Jérôme тогда еще сказал мне, что ежели в следующий урок я получу меньше трех, то буду строго наказан.