Тщетно пытаемся мы как можно искуснее обтесывать таинственную глыбу - нашу жизнь. Черная жилка рока неизменно проступает на ее поверхности.
Глава вторая КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАН МОЖЕТ ПРЕВРАТИТЬСЯ В ШАНА
Однажды утром, когда Мадлен сидел у себя в кабинете и занимался приведением в порядок некоторых срочных дел мэрии на случай своей поездки в Монфермейль, ему сказали, что с ним желает говорить полицейский надзиратель Жавер.
Услышав это имя, Мадлен не мог подавить в себе неприятное чувство.
Со времени происшествия в полицейском участке Жавер избегал его более чем когда-либо, и с тех пор Мадлен ни разу его не видел.
- Пусть войдет, - сказал он.
Жавер вошел.
Мадлен продолжал сидеть у камина, с пером в руке, не поднимая глаз от папки с протоколами о нарушении порядка на общественных дорогах, которую он просматривал, делая пометки.
При появлении Жавера он не переменил позы.
Он невольно вспомнил о бедной Фантине и счел уместным проявить холодность.
Жавер почтительно поклонился г-ну мэру, который сидел к нему спиной.
Мэр не обернулся и продолжал делать пометки на бумагах.
Жавер сделал два-три шага вперед и молча остановился.
Физиономист, хорошо знакомый с натурой Жавера и в течение долгого времени изучавший этого дикаря, состоявшего на службе у цивилизации, это странное сочетание римлянина, спартанца, монаха и солдафона, этого неспособного на ложь шпиона и непорочного сыщика, - физиономист, которому была бы известна его затаенная и давняя ненависть к Мадлену и его столкновение с мэром из-за Фантины, непременно сказал бы себе, наблюдая Жавера в эту минуту:
"Что-то случилось".
Всякому человеку, знающему его совесть, непоколебимую, ясную, искреннюю, честную, суровую и свирепую, стало бы ясно, что во внутренней жизни Жавера только что произошло какое-то крупное событие.
Все, что лежало на душе у Жавера, немедленно отражалось и на его лице.
Как все люди с сильными страстями, он был подвержен резким сменам настроения, но никогда еще выражение его лица не было так необычно и так странно.
Войдя, он поклонился Мадлену, причем во взгляде его не было сейчас ни злобы, ни гнева, ни подозрительности; он остановился в нескольких шагах от мэра, за его креслом, и теперь стоял почти навытяжку с непритворным и суровым хладнокровием человека, который никогда не отличался кротостью, но всегда обладал терпением; полный непоказного смирения и спокойной покорности, он ждал без единого слова и жеста, когда г-ну мэру угодно будет обернуться, ждал невозмутимый, серьезный, сняв шапку и опустив глаза, словно солдат перед офицером или преступник перед судьей.
Все чувства и все воспоминания, какие можно было в нем угадать, исчезли.
На этом лице, простом и непроницаемом, как гранит, не было теперь ничего, кроме угрюмой печали.
Все его существо выражало приниженность, решимость и какое-то мужественное уныние.
Наконец мэр положил перо и, полуобернувшись, спросил:
- Ну!
Что такое?
В чем дело, Жавер?
Жавер молчал, словно собираясь с мыслями, потом заговорил с грустной торжественностью, не лишенной, однако, простодушия:
- Дело в том, господин мэр, что совершено преступление.
- Какое?
- Один из низших чинов администрации проявил неуважение к важному должностному лицу и притом самым грубым образом.
Считаю своим долгом довести об этом до вашего сведения.
- Кто этот низший чин администрации? - спросил Мадлен.
- Я,- сказал Жавер.
- Вы?
- Я.
- А кто же то должностное лицо, которое имеет основания быть недовольным этим низшим чином?
- Вы, господин мэр.
Мадлен приподнялся.
С суровым видом, по-прежнему не поднимая глаз, Жавер продолжал:
- Господин мэр! Я пришел просить вас, чтобы вы потребовали у начальства моего увольнения.
Мадлен в изумлении хотел было что-то сказать, но Жавер прервал его:
- Вы скажете, что я мог бы подать в отставку и сам. Но этого недостаточно.
Подать в отставку - это почетно.
Я совершил проступок, я должен быть наказан. Надо, чтобы меня выгнали.
Помолчав, он добавил:
- Господин мэр! В прошлый раз вы были несправедливы, когда обошлись со мной так строго.
Сегодня это будет справедливо.
- Да почему?
За что? - вскричал Мадлен.
- Что за вздор!