- Да, господин председатель. Я первый узнал его и стою на своем. Этот человек -Жан Вальжан. Он прибыл в Тулон в тысяча семьсот девяносто шестом году и освободился в тысяча восемьсот пятнадцатом году.
Меня освободили годом позже.
Сейчас у него придурковатый вид, - может, он поглупел с годами, а на каторге он был себе на уме. Я узнаю его, у меня сомнений нет.
- Садитесь, - сказал председатель, - а вы, подсудимый, продолжайте стоять.
Ввели Шеннльдье. Это был бессрочный каторжник, о чем говорили его красная куртка и зеленый колпак.
Он отбывал наказание в Тулоне, и его вызвали оттуда ради этого дела.
Это был человечек лет пятидесяти, вертлявый, морщинистый, тщедушный, желтый, наглый, лихорадочно возбужденный; вся его фигура производила впечатление слабости и болезненности, но взгляд выдавал огромную внутреннюю силу.
Товарищи по каторге прозвали его Шельмадье.
Председатель обратился к нему приблизительно с теми же словами, что и к Бреве.
При напоминании о том, что позорное наказание лишает его права приносить присягу, Шенильдье вскинул голову и вызывающе посмотрел на публику.
Председатель попросил его сосредоточиться и спросил у него, так же как спрашивал у Бреве, продолжает ли он узнавать в подсудимом Жана Вальжана.
Шенильдье покатился со смеху.
- Вот тебе раз! Узнаю ли я его!
Да мы пять лет были прикованы с ним к одной цепи.
Ты что от меня воротишь нос, старина?
- Садитесь, - сказал председатель.
Судебный пристав ввел Кошпайя.
Этот второй бессрочный каторжник, прибывший, как и Шенильдье, с галер и тоже одетый в красное, был лурдский крестьянин, настоящий пиренейский медведь.
Когда-то он пас стадо в горах и из пастуха незаметно превратился в разбойника.
Кошпай был такой же дикий и казался еще более тупоумным, чем сам подсудимый.
Он принадлежал к числу тех несчастных, которых природа создает вчерне, делая их дикими зверями, а общество довершает ее работу, превращая их в каторжников.
Сделав попытку растрогать его патетическими и торжественными словами, председатель спросил у него, как и у первых двух свидетелей, продолжает ли он без колебаний и сомнений настаивать на том, что в стоящем перед ним человеке узнает Жана Вальжана.
- Это Жан Вальжан, -сказал Кошпай. -У нас его даже звали Жан Домкрат, такой это был силач.
Каждое показание этих людей, несомненно говоривших искренне и чистосердечно, вызывало со стороны слушателей ропот, являвшийся дурным предзнаменованием для подсудимого, - ропот, который все возрастал и становился все более длительным, всякий раз, как новое свидетельство добавлялось к предыдущему.
Подсудимый выслушивал их с тем удивленным выражением, которое, по мнению обвинителя, служило ему главным орудием защиты. После первого показания жандармы, ближайшие его соседи, услышали, как он пробормотал сквозь зубы:
"Вот так так! Тоже нашелся!" После второго он сказал громче и почти одобрительно:
"Ловко!" После третьего он вскричал!
"Ну и брехун!"
Председатель обратился к нему:
- Подсудимый, вы все слышали.
Что вы скажете теперь?
Он ответил:
- Я ведь говорю:
"Ну и брехун!"
Громкий ропот поднялся в публике и даже среди части присяжных. Было ясно, что участь этого человека решена.
- Приставы! - сказал председатель. - Водворите тишину.
Я закрываю прения.
В эту минуту рядом с председателем возникло какое-то движение. Чей-то голос прокричал:
- Бреве, Шенильдье, Кошпай! Взгляните-ка сюда!
Все, услышавшие этот голос, почувствовали леденящий душу ужас, так он был скорбен и так страшен. Все взгляды устремились в ту сторону, откуда он раздался.
Какой-то человек, сидевший среди привилегированных посетителей, позади судей, поднялся с места, распахнул низенькую дверцу в перегородке, отделявшей судейскую трибуну от публики, и теперь стоял посреди залы. Председатель, товарищ прокурора, г-н Баматабуа, еще два десятка человек узнали его и воскликнули в один голос:
- Господин Мадлен!
Глава одиннадцатая УДИВЛЕНИЕ ШАНМАТЬЕ РАСТЕТ
Это и в самом деле был он.
Лампа на столе секретаря освещала его лицо.
Шляпу он держал в руке, в его одежде не было заметно ни малейшего беспорядка, редингот его был тщательно застегнут. Он был очень бледен и чуть дрожал. Волосы его, которые к моменту приезда в Аррас только начинали седеть, были теперь совсем белые. Они побелели за тот час, что он находился здесь.
Все головы повернулись в его сторону. Впечатление было неописуемое. В первую минуту присутствовавшие не поняли, что происходит. В голосе прозвучала мука, но человек, выступивший вперед, казался таким спокойным, что сначала все были в недоумении.
Все спрашивали себя, кто это крикнул. Никто не мог поверить, чтобы этот страшный возглас мог вырваться из груди этого тихого человека.
Однако неуверенность длилась лишь несколько мгновений.
Не успели председатель и товарищ прокурора вымолвить слово, не успели жандармы и служители двинуться с места, как человек, которого в эту минуту все еще называли господином Мадленом, подошел к свидетелям Кошпайю, Бреве и Шенильдье.