Лицо г-на Мадлена было теперь ярко освещено.
Случайно сестра подняла глаза.
- О боже! -вскричала она. -Что это с вами случилось, сударь?
Ваши волосы совсем побелели.
- Побелели? - повторил он.
У сестры Снмплиции не было зеркала; она порылась в сумке с инструментами и вынула оттуда зеркальце, которым обычно пользовался больничный врач, чтобы удостовериться, что больной умер и уже не дышит.
Г-н Мадлен взял зеркальце, взглянул на свои волосы и сказал:
- В самом деле!
Он произнес эти слова с полным равнодушием, видимо, думая о другом.
От всего этого на сестру пахнуло чем-то леденящим и неведомым.
Он спросил:
- Можно мне повидать ее?
- А что, господин мэр, разве вы не пошлете за ее ребенком? -произнесла сестра, с трудом решившись на такой вопрос.
- Непременно, но на это понадобится не менее двух, а то и трех дней.
- Если бы до тех пор вы не показывались ей, господин мэр, -робко продолжала сестра, -то она так и не узнала бы, что вы вернулись, и было бы нетрудно убедить ее потерпеть еще немного, а когда ребенок приедет, то, разумеется, она решит, что вы приехали вместе с ним.
И тогда не пришлось бы прибегать ко лжи.
Господин Мадлен задумался, потом сказал с присущей ему спокойной серьезностью:
- Нет, сестрица, я должен ее увидеть.
Быть может, мне надо будет поторопиться.
Монахиня, видимо, не заметила этого "быть может", придававшего словам мэра непонятный и странный смысл.
Опустив глаза, она почтительно ответила ему, понизив голос:
- Она спит, но раз это нужно, господин мэр, войдите к ней.
Он сделал замечание относительно какой-то двери, которая закрывалась со скрипом и могла разбудить больную, затем вошел в комнату, где лежала Фантина, подошел к кровати и приоткрыл полог.
Она спала.
Дыхание вылетало у нее из груди со зловещим шумом, характерным для болезней такого рода и раздирающим сердце бедных матерей, когда они бодрствуют ночью у постели своего спящего ребенка, приговоренного к смерти.
Однако это затрудненное дыхание почти не нарушало невыразимой ясности, разлитой на ее лице и преобразившей ее во сне.
Бледность превратилась у нее в белизну, щеки алели легким румянцем. Длинные золотистые ресницы, сомкнутые и опущенные, единственное украшение, оставшееся ей от былой невинности и молодости, слегка трепетали.
Все ее тело дрожало словно от движения каких-то невидимых шелестящих крыльев, готовых раскрыться и унести ее ввысь.
Увидев ее, сейчас никто не поверил бы, что перед ним почти безнадежно больная.
Она походила на существо, собирающееся улететь, а не умереть.
Ветка вздрагивает, когда рука человека приближается к ней, чтобы сорвать цветок; она и уклоняется, и поддается.
В человеческом теле бывает что-то похожее на это содрогание, когда таинственная рука смерти готовится унести душу.
Некоторое время Мадлен стоял неподвижно у этого ложа, глядя то на больную, то на распятие, точно так же, как два месяца назад, в тот день, когда он впервые пришел навестить ее в этом убежище.
Они снова были тут, и оба делали то же, что и тогда: она спала, он молился. Но только за эти два месяца в ее волосах проступила седина, а волосы Мадлена совсем побелели.
Сестра не вошла к Фантине, но он стоял у кровати, приложив палец к губам, словно в комнате был еще кто-то, кого надо было просить о молчании.
Вдруг Фантина открыла глаза, увидела его и сказала совершенно спокойно и с улыбкой:
- А Козетта?
Глава вторая ФАНТИНА СЧАСТЛИВА
Она не сделала ни одного движения, говорившего об удивлении или радости; она вся была воплощенная радость.
Этот простой вопрос:
"А Козетта?" -задан был с таким глубоким доверием, с таким спокойствием, с таким полным отсутствием тревоги или сомнения, что Мадлен не нашелся, что ответить.
Она продолжала:
- Я знала, что вы здесь.
Я спала, но видела вас.
Я вижу вас уже давно.
Всю ночь я следила за вами взглядом.
Вы были в каком-то сиянии, вас окружали ангелы.
Он поднял глаза к распятию.
- Но скажите же мне, где Козетта? - продолжала она.
- Почему вы не положили ее ко мне в постель? Тогда я увидела бы ее сразу, как только проснулась.