Он бессознательно ответил ей что-то, но впоследствии не мог припомнить, что именно.
К счастью, в эту минуту вошел врач, которого успели предупредить.
Он пришел на помощь к Мадлену.
- Голубушка! - сказал врач. - Успокойтесь! Ваш ребенок здесь.
Глаза у Фантины заблестели, осветив все ее лицо.
Она сложила руки с выражением самой горячей и самой нежной мольбы.
- О, принесите же мне ее! - вскричала она.
Трогательная иллюзия матери!
Козетта все еще была для нее маленьким ребенком, которого носят на руках.
- Нет, - возразил врач, - не сейчас.
Вас еще немного лихорадит.
Вид ребенка взволнует вас, а вам это вредно.
Сначала мы вылечим вас.
Она перебила его:
- Но ведь я уже здорова, здорова!
До чего он глуп, этот доктор!
Вы слышите?
Я хочу видеть моего ребенка, хочу и все!
- Вот видите, как вы горячитесь, - сказал врач.
- До тех пор, пока вы будете так себя вести, я не разрешу вам держать у себя дочку.
Недостаточно увидеть ребенка, надо жить для него.
Когда вы будете благоразумны, я сам приведу его к вам.
Бедная мать опустила голову.
- Простите меня, господин доктор, очень прошу вас, простите меня!
В прежнее время я бы не стала так разговаривать, но со мной случилось столько несчастий, что иной раз я и сама не знаю, что говорю.
Я понимаю: вы боитесь, чтобы я не разволновалась, я буду ждать, сколько вы захо?ите, но, клянусь вам, мне не причинило бы вреда, если бы я взглянула на мою дочурку.
Все равно я вижу ее; она так и стоит у меня перед глазами со вчерашнего вечера.
Знаете, что?
Если бы мне принесли ее сейчас, я бы стала тихонечко разговаривать с ней, и все.
Разве не понятно, что я хочу видеть своего ребенка, за которым ради меня ездили в Монфермейль?
Я не сержусь.
Я уверена, что скоро буду счастлива.
Всю ночь я видела что-то белое и какие-то фигуры, которые мне улыбались.
Когда господин доктор захочет, тогда он и принесет мне Козетту.
У меня уже нет жара, я выздоровела.
Я чувствую, что у меня все прошло, но я буду вести себя так, как будто еще больна, и не стану двигаться, чтобы сделать приятное сестрицам.
Когда все увидят, что я спокойна, то скажут: надо дать ей ребенка.
Мадлен сидел на стуле рядом с кроватью.
Она повернулась к нему. Видно было, что она изо всех сил старается казаться спокойной и "быть умницей", как она выражалась в своем болезненном бессилии, похожем на детскую слабость, старается для того, чтобы все увидели ее спокойствие и позволили привести к ней Козетту.
Однако, как она ни сдерживалась, она все же не могла не забросать г-на Мадлена вопросами:
- Хорошо ли вы съездили, господин мэр?
О, какой вы добрый, что поехали за ней!
Скажите мне только одно: как ее здоровье?
Хорошо ли она перенесла дорогу?
Она и не узнает меня. Как это грустно!
Она забыла меня за столько времени, бедная крошка!
Дети ведь такие беспамятные!
Все равно что птички.
Сегодня видят одно, завтра другое и сразу все забывают.
По крайней мере чистое ли было на ней белье?