Виктор Гюго Во весь экран Отверженные часть 1 (1862)

Приостановить аудио

О добрая моя сестрица! Вы еще не знаете, до чего я глупа - я думаю о том, как моя дочь пойдет к первому причастию!

Она рассмеялась.

Он уже не держал руку Фантины.

Он слушал ее слова, как слушают дуновение ветерка, -опустив глаза в землю, углубившись в свои бездонные думы.

Вдруг она замолчала, и он машинально поднял глаза.

Вид Фантины испугал его.

Она больше не говорила, она больше не дышала; она приподнялась на своем ложе, ее худое плечо выглянуло из-под спустившейся сорочки; лицо, такое сияющее за минуту перед тем, было теперь мертвенно-бледно; расширенными от ужаса глазами она как будто пристально вглядывалась во что-то страшное, находившееся на другом конце комнаты.

- Боже мой! - вскричал он. - Что с вами, Фантина?

Она не ответила, она не отрывала глаз от того, на что смотрела; она коснулась одной рукой его плеча, а другой сделала ему знак оглянуться.

Он обернулся и увидел Жавера.

Глава третья ЖАВЕР ДОВОЛЕН

Вот что произошло.

Пробило половину первого ночи, когда г-н Мадлен вышел из залы аррасского суда.

Вернувшись в гостиницу, он как раз успел сесть в почтовую карету, в которой, как мы помним, он заранее заказал себе место.

Около шести часов утра он приехал в Монрейль -Приморский и первым делом отправил по почте свое письмо к Лафиту, а затем зашел в больницу навестить Фантину.

Едва он успел покинуть залу заседаний суда присяжных, как товарищ прокурора, оправившись от потрясения, выступил с речью, в которой, оплакивая внезапное помешательство почтенного мэра города Монрейля -Приморского, заявил, что его уверенность в виновности подсудимого ничуть не поколебалась в связи с этим странным происшествием, которое, конечно, получит свое объяснение впоследствии и пока что требует осуждения Шанматье, несомненно являющегося истинным Жаном Вальжаном.

Упорство товарища прокурора находилось в явном противоречии с мнением всех - публики, судей и присяжных.

Защитник с легкостью опроверг его слова и установил, что благодаря признаниям г-на Мадлена -другими словами, истинного Жана Вальжана -все дело в корне изменилось и что перед присяжными находится невинный.

Он извлек из этого несколько сентенций, к сожалению, уже не новых, относительно судебных ошибок и т. д., и т. д.; председатель в заключительной речи присоединился к защитнику, и через несколько минут присяжные объявили Шанматье непричастным к делу.

Однако товарищу прокурора требовался какой-нибудь Жан Вальжан, и, потеряв Шанматье, он ухватился за Мадлена.

Немедленно после освобождения Шанматье товарищ прокурора уединился с председателем.

Они обсудили вопрос "касательно нового обвиняемого, касательно особы г-на мэра города Монрейля -Приморского и касательно необходимости его задержать". Эта коллекция "касательных" принадлежит перу г-на товарища прокурора и собственноручно включена им в подлинник его донесения главному прокурору.

Волнение председателя уже улеглось, и он не стал особенно возражать.

Как-никак, а правосудие должно было вершиться своим порядком.

К тому же, если уж договаривать до конца, председатель, человек незлой и довольно неглупый, был в то же время правоверным роялистом, почти фанатиком, и его покоробило, что когда-то мэр Монрейля -Приморского, говоря о высадке в Канне, употребил слово император, а не Буонапарте.

Итак, приказ об аресте был изготовлен.

Товарищ прокурора послал его в Монрейль -Приморский с нарочным, наказав последнему мчаться во весь опор и передать пакет полицейскому надзирателю Жаверу.

Жавер вернулся в Монрейль -Приморский немедленно после дачи показаний.

Жавер только что встал, когда нарочный вручил ему постановление об аресте и приказ о доставке арестованного.

Нарочный тоже был из агентов полиции, человек многоопытный, и он в двух словах осведомил Жавера обо всем, что произошло в Аррасе.

Приказ об аресте, подписанный товарищем прокурора, гласил:

"Полицейскому надзирателю Жаверу предписывается задержать сьёра Мадлена, мэра Монрейля -Приморского, в лице коего суд на заседании от сего числа опознал отпущенного на волю каторжника Жана Вальжана".

Если бы при входе Жавера в переднюю больницы его увидел человек посторонний, то он никогда не догадался бы по его внешнему виду о том, что происходит в его душе, и не заметил бы ничего необыкновенного.

Жавер был холоден, спокоен, серьезен, его седые волосы были аккуратно приглажены на висках, и по лестнице он поднялся своим обычным неторопливым шагом.

Однако, если бы человек, изучивший его, внимательно присмотрелся к нему, он ощутил бы трепет.

Застежка кожаного воротничка Жавера, вместо того чтобы быть сзади, как полагалось, приходилась под левым ухом.

Это выдавало невероятное возбуждение.

Жавер был цельной натурой и не допускал ни одного пятнышка ни на обязанностях своих, ни на мундире; он был методически строг в отношении пуговиц своей одежды.

Если ему случилось неправильно застегнуть воротничок - значит, в душе его произошла такая буря, какую можно было бы назвать внутренним землетрясением.

Захватив с собой одного капрала и четырех солдат с ближайшего полицейского участка, он пошел прямо в больницу, оставил солдат во дворе и попросил ничего не подозревавшую привратницу, привыкшую к тому, что вооруженные люди спрашивают г-на мэра, указать ему, где лежит Фантина.

Дойдя до палаты Фантины, Жавер повернул ключ, с осторожностью сиделки или сыщика отворил дверь и вошел.

Точнее сказать, не вошел, а остановился на пороге полуоткрытой двери, не снимая шляпы и засунув левую руку за борт наглухо застегнутого сюртука.

Под мышкой у него виднелся свинцовый набалдашник его огромной трости, конец которой исчезал за спиной.

С минуту он простоял никем не замеченный.

Внезапно Фантнна подняла глаза, увидела его и заставила обернуться Мадлена.

В тот миг, когда взгляд Мадлена встретился со взглядом Жавера, Жавер стал страшен, хотя он и не двинулся с места, не шевельнулся, не приблизился ни на шаг.

Ни одно человеческое чувство не способно вселить такой ужас, какой иногда способна вселить радость.

То было лицо Сатаны, который вновь обрел своего грешника.

Уверенность в том, что наконец-то Жан Вальжан находится в его власти, вызвала наружу все чувства, скрывавшиеся в душе Жавера.

Вся тина со дна взбаламученного моря всплыла на поверхность.