На земле царила глубокая тишина, гул стоял лишь в небесах.
В четыре часа лазутчики привели к нему крестьянина, который был проводником у бригады английской кавалерии, по всей вероятности - бригады Вивьена, отправившейся на позиции в деревню Оэн, в самом конце левого крыла.
В пять часов два бельгийских дезертира донесли, что они сейчас бежали из своего полка и что английская армия ожидает боя.
"Тем лучше! - воскликнул Наполеон.
- Мне гораздо больше по душе разбитые полки, чем отступающие".
Утром, на откосе, там, где дорога поворачивает на Плансенуа, спешившись прямо в грязь, он приказал доставить себе с россомской фермы кухонный стол и простой стул, уселся, с охапкой соломы под ногами вместо ковра, и, развернув на столе карту, сказал Сульту:
"Забавная шахматная доска!"
Из-за ночного дождя обоз с продовольствием, увязший в размытых дорогах, не мог прибыть к утру, солдаты не спали, промокли и были голодны, однако это не помешало Наполеону весело крикнуть Нею:
"У нас девяносто шансов из ста!"
В восемь часов императору принесли завтрак.
Он пригласил нескольких генералов.
Во время завтрака кто-то сказал, что третьего дня Веллингтон был в Брюсселе на балу у герцогини Ричмонд, и Сульт, этот суровый воин, лицом похожий на архиепископа, заметил:
"Настоящий бал - сегодня".
Император посмеивался над Неем, который сказал ему:
"Веллингтон не так прост, чтобы дожидаться вашего величества".
Впрочем, это была обычная манера Наполеона.
"Он любил пошутить", - говорит о нем Флери де Шабулон.
"В сущности, у него был веселый нрав", говорит Гурго.
"Он так и сыпал шутками, не столько остроумными, сколько своеобразными", - говорит Бенжамен Констан.
Эти шутки исполина стоят того, чтобы на них остановиться.
Он называл своих гренадер "ворчунами"; он щипал их за уши, дергал за усы.
"Император только и делал, что шутки шутил над нами", говорил один из них.
Во время тайного переезда с острова Эльба во Францию, 27 февраля, военный французский бриг "Зефир", встретив в открытом море бриг "Неверный", на котором скрывался Наполеон, спросил, как чувствует себя император. Наполеон, все еще сохранявший на шляпе белую с красным кокарду, усеянную пчелами, которую он стал носить на острове Эльба, смеясь, схватил рупор и ответил сам:
"Император чувствует себя отлично".
Кто способен на такую шутку, тот запанибрата с судьбой.
Во время завтрака под Ватерлоо Наполеон несколько раз хохотал.
Позавтракав, он с четверть часа предавался размышлениям, а затем два генерала уселись на соломенную подстилку, вооружились перьями и положили лист бумаги на колени, и Наполеон продиктовал им план сражения.
В девять часов, в ту минуту, когда французская армия, построенная пятью колоннами, развернулась и двинулась вперед, сохраняя боевой порядок в две линии, с артиллерией между бригадами, с играющим походный марш оркестром во главе, под барабанный бой, под звуки сигнальных труб, могучая, огромная, ликующая, император, взволнованный видом этого моря касок, сабель и штыков, заколыхавшихся на горизонте, дважды воскликнул:
"Великолепно!
Великолепно!"
С девяти часов и до половины одиннадцатого вся армия (это может показаться невероятным) успела занять позиции и выстроилась в шесть линий, образуя по выражению самого императора, "фигуру шести римских цифр V".
Несколько мгновений спустя после приведения войска в боевой порядок, среди глубокого предгрозового затишья, этого предвестника большого сражения, видя, как проходят три батареи двенадцатифунтовых орудий, отведенные по его приказу от трех корпусов д'Эрлона, Рейля и Лобо и предназначенные открыть бой, ударив на Мон -Сен -Жан в том месте, где пересекались дороги на Нивель и Женап, император, ударив по плечу Гаксо, заметил:
"Вот двадцать четыре прелестных девушки, генерал".
Не сомневаясь в исходе сражения, он подбодрял улыбкой проходивших мимо него сапер первого корпуса, которые должны были окопаться в Мон -Сен -Жан, как только деревня будет взята.
Вся эта безмятежность была только один раз нарушена высокомерными словами сожаления: заметив влево от себя, в том месте, где ныне возвышается большой могильный курган, этих изумительных, строившихся сомкнутой коленной серых шотландцев на великолепных лошадях, он промолвил:
"Как жаль!"
Затем, вскочив на коня, он направился к Россому и выбрал себе наблюдательным пунктом узкий гребень поросшего травой холмика, вправо от дороги из Женапа в Брюссель; это была вторая его стоянка за время битвы.
Третья, -в семь часов вечера -между Бель-Альянс и Ге -Сент, была очень опасна; это довольно высокий бугор, существующий еще и теперь; за ним, в ложбине, расположилась гвардия.
Вокруг бугра ядра, падая на мощенную камнем дорогу, отскакивали рикошетом к ногам Наполеона.
Как и при Бриенне, над его головой свистели пули и картечь.
Впоследствии, почти на том самом месте, где стоял его конь, нашли словно источенные червями ядра, старые сабельные клинки и исковерканные гранаты, изъеденные ржавчиной - scabra rubigine.
Несколько лет тому назад здесь откопали невзорвавшийся шестидесятисантиметровый снаряд, запальная трубка которого была сломана у основания.
Именно на этой последней остановке император сказал проводнику Лакосту, враждебно настроенному, испуганному и привязанному к седлу гусара крестьянину, который вертелся при каждом залпе картечи, стараясь спрятаться за спиной всадника:
"Дурачина! Как тебе не стыдно?
Ведь ты получишь пулю в спину".
Пишущий эти строки, разрывая песок, нашел в сыпучем грунте откоса остатки горлышка бомбы, изъязвленные сорокашестилетней ржавчиной, и старые обломки железа, ломавшиеся между пальцами, как веточки бузины.
Теперь неровностей долины, где состоялась встреча Наполеона и Веллингтона, уже не существует, но всем известно, каковы они были 18 июня 1815 года.
Взяв у этого мрачного поля материал для возведения ему памятника, его тем самым лишили характерного рельефа, и приведенная в замешательство история не могла в нем разобраться.
Чтобы прославить это поле, его обезобразили.
Два года спустя Веллингтон, увидев поле Ватерлоо, воскликнул: