Тщетно Наполеон ставит ему преграды с помощью остатков своей гвардии, напрасно в последнем усилии жертвует последними эскадронами личной охраны.
Кио отступает перед Вивианом, Келлерман - перед Ванделером, Лобо -перед Бюловым, Морап- перед Пирхом, Домон и Сюбервик -перед принцем Вильгельмом Прусским, Гийо, который повел в атаку императорские эскадроны, падает, затоптанный конями английских драгун.
Наполеон галопом проносится вдоль верениц беглецов, увещевает, настаивает, угрожает, умоляет.
Все уста, еще утром кричавшие:
"Да здравствует император!", теперь безмолвствуют; его почти не узнают.
Только что прибывшая прусская кавалерия налетает, несется, сечет, рубит, режет, убивает, истребляет.
Упряжки сталкиваются, орудия мчатся прочь, обозные выпрягают лошадей из артиллерийских повозок и бегут, фургоны, опрокинутые вверх колесами, загромождают дорогу и служат причиной новой бойни.
Люди давят, теснят друг друга, ступают по живым и мертвым.
Руки разят наугад, что и как попало.
Несметные толпы наводняют дороги, тропинки, мосты, равнины, холмы, долины, леса - все запружено обращенной в бегство сорокатысячной массой людей.
Вопли, отчаяние, брошенные в рожь ружья и ранцы, расчищенные ударами сабель проходы; нет уже ни товарищей, ни офицеров, ни генералов, -царит один невообразимый ужас.
Там - Цитен, крошащий Францию в свое удовольствие.
Там львы, превращенные в ланей.
Таково было это бегство!
В Женапе сделали попытку задержаться, укрепиться, дать отпор врагу.
Лобо собрал триста человек.
Построили баррикады при входе в селение, но при первом же залпе прусской артиллерии все снова бросились бежать, и Лобо был взят в плен.
До сих пор видны следы этого залпа на коньке полуразвалившегося кирпичного дома справа от дороги, в нескольких минутах езды от Женапа.
Пруссаки ринулись на Женап, разъяренные, по-видимому, такой бесславной победой.
Преследование французов приняло чудовищные формы.
Блюхер отдал приказ о поголовном истреблении.
Мрачный пример подал этому Роге, грозивший смертью всякому французскому гренадеру, который привел бы к нему прусского пленного.
Блюхер превзошел Роге.
Дюгем, генерал молодой гвардии, прижатый к двери женапской харчевни, отдал свою шпагу гусару смерти, тот взял оружие и убил пленного.
Победа закончилась истреблением побежденных.
Вынесем же приговор, коль скоро мы олицетворяем собою историю: старик Блюхер опозорил себя.
Эта жестокость довершила бедствие.
Отчаявшиеся беглецы миновали Женап, миновали Катр -Бра, миновали Госели, Фран и Шарлеруа, миновали Тюэн и остановились лишь на границе.
Увы! Но кто же это так позорно бежал?
Великая армия.
Неужели эта растерянность, этот ужас, это крушение величайшего, невиданного в истории мужества были беспричинны?
Нет.
Громадная тень десницы божьей простирается над Ватерлоо.
Это день свершения судьбы.
Сила нечеловеческая предопределила этот день.
Оттого-то в ужасе склонились все эти головы; оттого-то сложили оружие все эти великие души.
Победители Европы пали, повергнутые во прах, не зная, что сказать, что предпринять, ощущая во мраке присутствие чего-то страшного.
Hoc erat in fatis(так было суждено).
В этот день перспективы всего рода человеческого изменились.
Ватерлоо -это стержень, на котором держится XIX век.
Исчезновение великого человека было необходимо для наступления великого столетия.
И это взял на себя тот, кому не прекословят.
Паника героев объяснима.
В сражении при Ватерлоо появилось нечто более значительное, нежели облако: появился метеор.
Там побывал бог.
В сумерки, в поле, неподалеку от Женапа, Бернар и Бертран схватили за полу редингота и остановили угрюмого, погруженного в раздумье, мрачного человека, который, будучи занесен до этого места потоком беглецов, только что спешился и, сунув поводья под мышку, брел одиноко, с блуждающим взором, назад к Ватерлоо.
То был Наполеон, еще пытавшийся идти вперед - великий лунатик, влекомый погибшей мечтой.
Глава четырнадцатая ПОСЛЕДНЕЕ КАРЕ
Несколько каре гвардии, неподвижные в бурлящем потоке отступавших, подобно скалам среди водоворота, продолжали держаться до ночи.
Наступала ночь, а с нею вместе смерть; они ожидали этого двойного мрака и, непоколебимые, дали ему себя окутать.