18 нюня 1815 года было полнолуние.
Светлая ночь благоприятствовала яростной погоне Блюхера; она выдавала следы беглецов и, предавая злосчастные войска во власть озверевшей прусской кавалерии, помогала резне.
В бедствиях можно иногда проследить это ужасное сообщничество ночи.
Когда последний пушечный залп умолк, равнина Мон -Сен -Жан опустела.
Англичане заняли лагерную стоянку французов; ночевать в лагере побежденного - обычай победителя.
Свой бивуак они разбили по ту сторону Россома.
Пруссаки, увлекшись преследованием, ушли дальше.
Веллингтон направился в деревню Ватерлоо составлять рапорт лорду Батгерсту.
Изречение Sic vos поп vobis(Так вы не для себя...) очень подходит к деревушке Ватерлоо.
Там не происходило никакого сражения; деревня расположена на расстоянии полумили от поля битвы.
Мон -Сен -Жан был обстрелян из пушек, Гугомон сожжен, Папелот сожжен, Плансенуа сожжено. Ге -Сент взят приступом. Бель-Альянс был свидетелем дружеского объятия двух победителей; однако названия всех этих мест смутно удержались в памяти, а на долю Ватерлоо, стоявшего в стороне, достались все лавры.
Мы не принадлежим к числу поклонников войны. При случае мы всегда говорим ей правду в глаза.
Есть в войне устрашающая красота, о которой мы не умалчиваем, но есть в ней, признаться, и уродство.
Одна из самых невероятных его форм -это поспешное ограбление мертвых вслед за победой.
Утренняя заря, занимающаяся после битвы, освещает обычно обнаженные трупы.
Кто совершает это?
Кто порочит торжество победы?
Чья подлая рука украдкой скользит в ее карман?
Кто те мошенники, которые обделывают свои делишки за спиною славы?
Некоторые философы, в том числе Вольтер, утверждали, будто ими являются сами же творцы славы.
Это все те же солдаты, - говорят они, - и никто другой; оставшиеся в живых грабят мертвых.
Днем - герой, ночью - вампир.
Они, мол, имеют некоторое право обшарить того, кого собственными руками превратили в труп.
Мы держимся иного мнения. Пожинать лавры и стаскивать башмаки с мертвецов - на это неспособна одна и та же рука.
Достоверно лишь, что вслед за победителями всегда крадутся грабители.
Однако солдаты к этому непричастны, особенно солдаты современные.
За каждой армией тянется хвост, - вот где следует искать виновников.
Существа, родственные летучим мышам, полуразбойники -полулакеи, все разновидности нетопырей, возникающие в сумерках, которые именуются войной, люди, облаченные в военные мундиры, по никогда не сражавшиеся, мнимые больные, злобные калеки, подозрительные маркитанты, разъезжающие в тележках, иногда даже со своими женами, и ворующие то, что сами продали, нищие, предлагающие себя офицерам в проводники, обозная прислуга, мародеры - весь этот сброд волочился во время похода за армией прежнего времени (мы не имеем в виду армию современную) и даже получил на специальном языке кличку "ползунов".
Никакая армия и никакая нация за них не ответственны. Они говорили по-итальянски - и следовали за немцами, говорили по-французски -и следовали за англичанами.
Один из таких подлецов, испанский "ползун", болтавший по-французски на тарабарско -пикарском наречии, обманул маркиза де Фервака, полагавшего, что это француз. Маркиз был убит и ограблен на поле битвы под Серизолой в ночь после победы.
Узаконенный грабеж породил грабителя.
Следствием отвратительного принципа: "жить на счет врага" явилась язва, исцелить которую могла лишь суровая дисциплина.
Существуют обманчивые репутации; порой трудно понять, чему приписать необыкновенную популярность иных полководцев, хотя бы и великих.
Тюренн был любим своими солдатами за то, что допускал грабеж- дозволенное зло является одним из проявлений доброты; Тюренн был настолько добр, что разрешил предать Палатинат огню и мечу.
Количество присосавшихся к армии мародеров зависело от большей или меньшей строгости главнокомандующего.
В армиях Гоша и Марсо "ползунов" совсем не было; следует отдать справедливость Веллингтону, что и в его армии их было мало.
Тем не менее в ночь с 18 на 19 июня мертвецов раздевали.
Веллингтон был суров; он издал приказ беспощадно расстреливать каждого, кто будет пойман на месте преступления. Но привычка грабить пускает глубокие корни.
Мародеры воровали на одном конце поля, в то время как на другом их расстреливали.
Зловеще светила луна над этой равниной.
Около полуночи какой-то человек брел, вернее, полз по направлению к оэнской дороге.
Это был, по-видимому, один из тех, о ком мы только что говорили: не француз, не англичанин, не солдат, не землепашец, не человек, а вурдалак, привлеченный запахом мертвечины и пришедший обобрать Ватерлоо, понимая победу как грабеж.
На нем была блуза, смахивавшая на солдатскую шинель, он был труслив и дерзок, он продвигался вперед, но то и дело оглядывался.
Кто же был этот человек?
Вероятно, ночь знала о нем больше, чем день.
Мешка при нем не было - очевидно, его заменяли вместительные карманы шинели.
Время от времени он останавливался, оглядывал поле, словно желая убедиться, что за ним не следят, быстро нагибался, ворошил на земле что-то безмолвное и неподвижное, затем выпрямлялся и незаметно уходил.
Его скользящая походка, его позы, его быстрые и таинственные движения придавали ему сходство с теми злыми духами ночи, которые водятся среди развалин и которых древние нормандские предания окрестили "шатунами".
Иные голенастые ночные птицы такими же силуэтами вырисовываются на фоне болот.
Вглядевшись в окружающий туман, можно было заметить на некотором расстоянии неподвижную и как бы спрятанную за лачугой, стоявшей у Нивельского шоссе, на повороте дороги из Мон -Сен -Жан в Брен -л'Алле, небольшую повозку маркитанта с верхом, крытым просмоленными прутьями ивняка. В повозку впряжена была тощая кляча, щипавшая через удила крапиву. Внутри фургона на ящиках и узлах сидела какая-то женщина.