Из-под давила ручьями текло.
Как же так? Виноград-то ведь еще не поспел? -В тех местах не надо ждать, пока поспеет. Если собираешь спелый, так вино, чуть весна, и загустело. -Стало быть, это совсем слабое вино?
- У них вина еще слабее, чем тут.
А виноград собирать нужно, когда он зеленый.
И т. д.
Слышались выкрики мельника:
- Разве мы можем отвечать за то, что насыпано в мешки?
Там попадается всякая всячина, копаться с ней нам недосуг, вот и приходится пускать все как есть под жернов. Там и куколь, и медунка, и ржавинка, и вика, и журавлиный горох, и конопля, и лисий хвост, и видимо-невидимо всякой другой дряни, не считая мелких камешков, которых другой раз полно в зерне, особенно в бретонском.
Мне такая же охота молоть эту бретонскую рожь, как пильщику распиливать бревна, в которые набиты гвозди.
Посудите сами, сколько трухи попадает в помол.
А потом народ жалуется на плохую муку.
И зря!
Мы не виноваты.
Косарь, сидевший у простенка за столиком с землевладельцем, который торговался с ним из-за цены на весенние луговые работы, говорил:
- Что трава сырая, беды никакой нет.
Ее даже спорей косить.
Роса полезна.
Но все одно, трава эта ваша молоденькая и пока что неподатливая.
Уж очень нежна, так и клонится под косой.
И т. д.
Козетта сидела на своем обычном месте: на перекладине кухонного стола около очага.
В лохмотьях, в деревянных башмаках на босу ногу, она, при свете очага, вязала шерстяные чулки для девочек Тенардье.
Под стульями играл котенок.
Из соседней комнаты доносились смех и звонкие голоса Эпонины и Азельмы.
В углу, возле печки, на гвозде висела плеть.
Порой в харчевню врывался пронзительный плач ребенка.
Это кричал сын хозяйки, родившийся в одну из предыдущих зим, "неизвестно почему, - говорила она, - наверно, из-за холода". Ему шел четвертый год.
Мать хотя и выкормила его, но не любила.
Когда отчаянные вопли малыша становились слишком докучными, Тенардье говорил жене: "Слышишь, как твой сын развизжался. Пойди-ка погляди, чего ему там надо".
"А ну его! Надоел он мне!" - отзывалась мать.
И покинутый ребенок продолжал кричать в потемках.
Глава вторая ДВА ЗАКОНЧЕННЫХ ПОРТРЕТА
До сей поры в этой книге чета Тенардье была обрисована лишь в профиль; пришло время рассмотреть их со всех сторон и под всеми их личинами.
Самому Тенардье только что перевалило за пятьдесят. Возраст г-жи Тенардье приближался к сорока годам, что для женщины равно пятидесяти; таким образом, между мужем и женою не было разницы в возрасте.
Быть может, читатель со времени своего первого знакомства с супругой Тенардье сохранил еще некоторые воспоминания об этой белокурой, румяной, жирной, мясистой, широкоплечей, подвижной дылде. Она происходила, как мы уже говорили, из породы тех дикарок-великанш, что ломаются в ярмарочных балаганах, привязав булыжники к волосам.
Она все делала по дому: стлала постели, убирала комнаты, мыла посуду, стряпала - одним словом, была и грозой, и ясным днем, и злым духом этого трактира.
Ее единственной служанкой была Козетта -мышонок в услужении у слона.
Все дрожало при звуке ее голоса: стекла, мебель, люди.
Ее широкое лицо, усеянное веснушками, напоминало шумовку.
У нее росла борода.
Это был крючник, переодетый в женское платье.
Она мастерски умела ругаться и хвалилась тем, что ударом кулака разбивает орех.
Если бы не романы, которые она читала и которые порой странным образом пробуждали в кабатчице жеманницу, то никому никогда не пришло бы в голову назвать ее женщиной.
Она представляла собой сочетание рыночной торговки с мечтательной девицей.
Услышав, как она разговаривает, вы бы сказали
"Это жандарм"; понаблюдав, как она пьянствует, вы бы сказали:
"Это извозчик", увидев, как она обращается с Козеттой, вы бы сказали
"Это палач".
Когда она молчала, изо рта у нее торчал зуб.
Сам Тенардье был худой, бледный, костлявый, тощий, тщедушный человечек, казавшийся болезненным, хотя обладал несокрушимым здоровьем, - с этого начиналось присущее ему плутовство. Обычно он из предосторожности улыбался и был вежлив почти со всеми, даже с нищими, которым отказывал в милостыне.