У него был взгляд хорька и вид литератора.
Он очень был похож на портреты аббата Делиля.
Он всем напоказ пил вместе с возчиками.
Никому никогда не удавалось напоить его допьяна.
Он не выпускал изо рта большую трубку, носил блузу, а под блузой -старый черный сюртук.
Он старался произвести впечатление человека начитанного и притом материалиста.
Чтобы придать своим словам вес, он часто упоминал имена Вольтера, Реналя, Парни и даже, как ни странно, святого Августина.
Он утверждал, что у него есть своя "система".
Сверх того он был отъявленный мошенник.
Мошенник-философ.
Такая разновидность существует.
Читатель помнит, что он выдавал себя за солдата. Несколько приукрашивая, он рассказывал, что в бытность свою сержантом не то 6-го, не то 9-го легиона он один против целого эскадрона "гусар смерти" прикрыл своим телом от картечи "опасно раненного генерала" и спас ему жизнь.
Этот случай послужил ему поводом украсить свой дом блестящей вывеской, а окрестному люду -прозвать его харчевню "кабачком сержанта Ватерлоо".
Он был либерал, классик и бонапартист.
Он внес свое имя в список жертвователей на "Убежище".
В селе толковали, что он когда-то готовился в священники.
Однако мы полагаем, что готовился он всего-навсего в трактирщики.
Этот негодяй смешанной масти был, по всей вероятности, во Фландрии фламандцем из Лилля, в Париже -французом, в Брюсселе- бельгийцем и чувствовал себя как дома по обе стороны границы.
Его подвиг под Ватерлоо известен. Как видит читатель, он его слегка приукрасил.
Смена удач и неудач, хитроумные уловки, рискованные предприятия - из этого состояла его жизнь; нечистая совесть влечет за собой треволнения. Не лишено вероятности, что в бурные времена, связанные с 18 июня 1815 года, Тенардье принадлежал к той разновидности маркитантов-мародеров, о которых мы упоминали выше и которые, всюду разъезжая, продавали одним, грабили других и, руководимые чутьем, следовали обычно всей семьей - муж, жена и дети - в какой-нибудь тележке, запряженной хромоногой лошаденкой, за движущимися впереди частями армии-победительницы.
Завершив кампанию, заработав, как он выражался, "малость деньжат", он поселился в Монфермейле, где и открыл харчевню.
"Деньжата", состоявшие из кошельков и часов, золотых перстней и серебряных крестов, собранных им во время жатвы на бороздах, усеянных трупами, все же не могли обеспечить его надолго.
В движениях Тенардье было нечто прямолинейное, что отдавало казармой, когда он бранился, и семинарией, когда он осенял себя крестом.
Это был краснобай, который выдавал себя за ученого.
Однако школьный учитель заметил, что разговор у него "с изъянцем".
Счета проезжающим он составлял превосходно, но опытный глаз обнаружил бы в них орфографические ошибки.
Тенардье был скрытен, жаден, ленив и хитер.
Он не брезговал служанками, и потому его жена их больше не держала.
Великанша была ревнива.
Ей казалось, что этот тщедушный желтый человечек является предметом соблазна для всех женщин.
Сверх того Тенардье, человек коварный и хорошо владевший собой, был мошенником из породы осторожных.
Этот вид мошенников - наихудший; ему свойственно лицемерие.
Это не означает, что Тенардье был не способен прийти в такую же ярость, как и его жена, что, впрочем, бывало с ним не столь уж часто. Но так как он злобился на весь род людской, так как в нем постоянно пылало горнило глубочайшей ненависти, так как он принадлежал к числу людей, которые постоянно мстят, которые обвиняют все окружающее во всех своих неудачах и несчастьях и, словно их обиды вполне законны, всегда готовы взвалить на первого встречного весь груз разочарований, банкротств и бедствий своей жизни, то в иные минуты, когда все эти чувства, поднимаясь, подобно дрожжам, пенились у него на губах и застилали ему глаза, он становился ужасен.
Горе тому, кто вставал на его пути в это мгновение!
Помимо всех своих прочих свойств, Тенардье был наблюдателен и проницателен, болтлив или молчалив, в зависимости от обстоятельств, и всегда чрезвычайно смышлен.
В его взгляде бы то нечто, напоминавшее взгляд моряка, привыкшего, щурясь, смотреть в подзорную трубу.
Тенардье был государственным мужем.
Всякий входящий первый раз в его харчевню при взгляде на жену Тенардье говорил себе:
"Вот кто хозяин дома".
Заблуждение!
Она не была даже хозяйкой.
И хозяином и хозяйкой был ее супруг.
Она лишь исполняла, придумывал он.
Путем какого-то магнетического воздействия, незаметного, но постоянного, он управлял всем.
Ему достаточно было слова, а иногда лишь знака, и мастодонт повиновался.
Для г-жи Тенардье, хотя она и не отдавала себе в этом отчета, ее муж являлся каким-то особенным, высшим существом.
Ей можно было поставить в заслугу ее поведение: никогда, даже если б и возник у нее разлад с "господином Тенардье" (гипотеза, впрочем, немыслимая), она "при чужих людях" ни в чем бы не стала ему перечить.
Она никогда не совершалa ошибки, которую так часто совершают жены и которую на парламентском языке именуют "подрывом власти".
Хотя их единодушие имело конечной целью зло, но в покорности жены своему мужу таилось благоговейное преклонение.
Эта гора мяса, этот ураган повиновался мановению мизинца тщедушного деспота.