В этом проявлял себя, пусть в искаженной и причудливой форме, великий, всеобщий закон: преклонение материи перед духом; иные формы уродства имеют право существовать даже в недрах вечной красоты.
В Тенардье таилось что-то загадочное, отсюда и вытекало неограниченное господство этого мужчины над этой женщиной.
Бывали минуты, когда он казался ей зажженным светильником; в иные она чувствовала лишь его когти.
Эта женщина была существом, способным внушать страх; она любила только своих детей и боялась только своего мужа.
Матерью она была потому, что относилась к млекопитающим.
Впрочем, ее материнское чувство сосредоточивалось только на дочерях и, как мы увидим в дальнейшем, не распространялось на сыновей.
А мужчина - тот был поглощен одной мыслью: разбогатеть.
Однако это ему не удавалось.
Для такого великого таланта не находилось достойного поприща.
Тенардье в Монфермейле разорялся, если только возможно разорение для круглого нуля; в Швейцарии или в Пиренеях этот голяк сделался бы миллионером. Но куда бы трактирщика ни забросила судьба, ему надо было прокормиться.
Само собой разумеется, что слово "трактирщик" мы употребляем здесь в узком смысле, и оно, конечно, не простирается на все это сословие в целом.
В 1823 году у Тенардье накопилось около полутора тысяч франков неотложных долгов, и это очень его тревожило.
Несмотря на упорную немилость судьбы, Тенардье был из числа людей, которые прекрасно понимали то, что является у дикарей добродетелью, а у народов цивилизованных - товаром, иначе говоря, гостеприимство понимали в самом глубоком и современном значении этого слова.
Вдобавок он был удивительно ловким браконьером, славившимся боем своего ружья.
Иногда он смеялся спокойным и холодным смехом, который бывал особенно опасен.
Порой у него фейерверками взлетали исповедуемые им теории кабацкого ремесла.
У него были свои профессиональные правила, которые он вдалбливал жене.
"Обязанность кабатчика, - толковал он ей однажды яростным шепотом, уметь продавать первому встречному еду, покой, свет, тепло, грязные простыни, служанку, блох, улыбки; останавливать прохожих, опустошать тощие кошельки и честно облегчать толстую мошну; почтительно предлагать приют путешествующей семье, содрать с мужчины, ощипать женщину, слупить с ребенка; ставить в счет окно открытое, окно закрытое, угол около очага, кресло, стул, табурет, скамейку, перину, матрац, охапку соломы; знать, насколько повреждают зеркало отражения гостей, и брать за это деньги и, черт подери, любым способом заставить путника платить за все, даже за мух, которых проглотила его собака!"
Этот мужчина и эта женщина были хитрость и злоба, сочетавшиеся браком, -омерзительный и ужасный союз.
Муж раздумывал и соображал, а жена и не вспоминала о далеких кредиторах, не заботилась ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне, она жадно жила настоящей минутой.
Таковы были эти два существа.
Козетта испытывала двойной гнет: ее словно дробили мельничным жерновом и терзали клещами.
Муж и жена мучили ее каждый по своему: Козетту избивали до полусмерти -в этом виновата была жена; она ходила зимой босая - в этом виноват был муж.
Козетта носилась вверх и вниз по лестнице, мыла, чистила, терла, мела, бегала, выбивалась из сил, задыхалась, передвигая тяжести, и, как ни была она слабосильна, выполняла самую тяжелую работу.
И ни капли жалости к ней! Свирепая хозяйка, злобный хозяин!
Харчевня Тенардье была словно паутина, в которой билась и запутывалась Козетта.
В этой злосчастной маленькой служанке как бы воплотился образ рабства.
Это была мушка в услужении у пауков.
Бедный ребенок все терпел и молчал.
Что же происходит в этих младенческих душах, лишь недавно покинувших божье лоно, когда на самой заре своей жизни они, столь беззащитные, оказываются среди таких людей?
Глава третья ЛЮДЯМ-ВИНО, А ЛОШАДЯМ-ВОДА
Приехали еще четыре путешественника.
Козетту одолевали тяжкие думы; ей было только восемь лет, но она уже так много выстрадала, что в минуты горестной задумчивости казалась маленькой старушкой.
Одно веко у нее почернело от тумака, которым наградила ее Тенардье, время от времени восклицавшая по этому поводу:
"Ну и уродина же эта девчонка с фонарем под глазом!"
Итак, Козетта думала о том, что настала ночь, темная ночь, что ей, на беду, неожиданно пришлось наполнить свежей водой все кувшины и графины в комнатах для новых постояльцев и что в кадке нет больше воды.
Только одно соображение немного успокаивало ее: в харчевне Тенардье редко пили воду.
Страдающих жаждой здесь всегда было достаточно, но это была жажда, которая охотней взывает к жбану с вином, чем к кружке с водой.
Если бы кому-нибудь вздумалось потребовать стакан воды вместо стакана вина, то такого гостя все сочли бы дикарем.
И все же на секунду девочка испугалась: тетка Тенардье приподняла крышку одной из кастрюлек, в которой что-то кипело на очаге, потом схватила стакан, быстро подошла к кадке с водой и отвернула кран. Ребенок, подняв голову, следил за ее движениями.
Из крана потекла жиденькая струйка воды и наполнила стакан до половины.
- Вот тебе на! - проговорила хозяйка. - Воды больше нет! -И замолчала.
Девочка затаила дыхание.
- Ничего! -продолжала Тенардье, рассматривая стакан, наполненный до половины. -Хватит!
Козетта снова взялась за работу, но больше четверти часа чувствовала, как сильно колотится у нее в груди сжавшееся в комок сердце.
Она считала каждую протекшую минуту и страстно желала, чтобы поскорее наступило утро.
Время от времени кто-нибудь из посетителей поглядывал в окно и восклицал:
"Ну и тьма! Хоть глаз выколи!" Или:
"В такую погоду без фонаря только кошке по двору шататься".
И Козетта дрожала от страха.