Человек этот - произнесем сразу эти страшные слова - был когда-то членом Конвента.
Звали его Ж.
В тесном мирке жителей города Диня о члене Конвента Ж. упоминали почти с ужасом. Вообразите только -член Конвента!
Члены Конвента существовали в те времена, когда люди говорили друг Другу "ты" и "гражданин"!
Не человек, а чудовище.
Он не голосовал за смерть короля, но был близок к этому.
Он чуть что не цареубийца.
Страшный человек.
Каким образом по возвращении законных государей его не предали особому уголовному суду?
Может быть, ему бы и не отрубили голову - надо все же проявлять милосердие, - но пожизненная ссылка ему бы не помешала.
Чтобы хоть другим было неповадно! И т. д. и т. д.
Тем более, что он безбожник, как и все эти люди...
Пересуды гусей о ястребе.
Однако был ли Ж. ястребом?
Да, был, если судить о нем по непримиримой строгости его уединения.
Он не голосовал за смерть короля, поэтому не попал в проскрипционные списки и мог остаться во Франции.
Он жил в сорока пяти минутах ходьбы от города, вдали от людского жилья, вдали от дороги, в забытом всеми уголке дикой горной долины.
По слухам, у него был там клочок земли, была какая-то лачуга, какое-то логово.
Никого вокруг: ни соседей, ни даже прохожих.
С тех пор как он поселился в этой долине, тропинка к ней заросла травой.
Об этом месте говорили с таким же чувством, с каким говорят о жилье палача.
Но епископ помнил о нем и, время от времени поглядывая в ту сторону, где купа деревьев на горизонте обозначала долину старого члена Конвента, думал:
"Там живет одинокая душа".
А внутренний голос говорил ему:
"Ты должен навестить этого человека".
Все же надо сознаться, что мысль об этом, казавшаяся столь естественной вначале, после минутного размышления уже представлялась епископу нелепой и невозможной, почти невыносимой.
В сущности говоря, он разделял общее мнение, и член Конвента внушал ему, хотя он и не отдавал себе в этом ясного отчета, то чувство, которое граничит с ненавистью и которое так хорошо выражается словом "неприязнь".
Однако разве пастырь имеет право отшатнуться от зачумленной овцы?
Нет.
Но овца овце рознь!
Добрый епископ был в большом затруднении.
Он несколько раз направлялся в ту сторону и с полдороги возвращался обратно.
Но вот однажды в городе распространился слух, что пастушонок, который прислуживал члену Конвента в его норе, приходил за врачом, что старый нечестивец умирает, что его разбил паралич и он вряд ли переживет эту ночь. "И слава богу!" -добавляли при этом некоторые.
Епископ взял свой посох, надел мантию - его сутана, как мы уже говорили, была изношена, а кроме того, по вечерам обычно поднимался холодный ветер, - и отправился в путь.
Солнце садилось и почти касалось горизонта, когда епископ достиг места, проклятого людьми.
С легким замиранием сердца он убедился, что подошел почти к самой берлоге.
Он перешагнул через канаву, проник сквозь живую изгородь, поднял жердь, закрывавшую вход, оказался в запущенном огороде, довольно храбро сделал несколько шагов вперед, и вдруг в глубине этой пустоши, за высоким густым кустарником, увидел логовище зверя.
Это была очень низкая, бедная, маленькая и чистая хижина; виноградная лоза обвивала ее фасад.
Перед дверью, в старом кресле на колесах, простом крестьянском кресле, сидел человек с седыми волосами и улыбался солнцу.
Возле старика стоял мальчик-подросток, пастушок.
Он протягивал старику чашку с молоком.
Епископ молча смотрел на эту сцену. Тут старик заговорил.
- Благодарю ,-сказал он, -больше мне ничего не нужно.
Оторвавшись от солнца, его ласковый взгляд остановился на ребенке.
Епископ подошел ближе.
Услышав шаги, старик повернул голову, и на его лице выразилось самое глубокое изумление, на какое еще может быть способен человек, проживший долгую жизнь.
- За все время, что я здесь, ко мне приходят впервые, - сказал он, -Кто вы, сударь?
Епископ ответил:
- Меня зовут Бьенвеню Мириэль.
- Бьенвеню Мириэль!