Она окаменела.
- Ты, значит, потеряла деньги, потеряла целых пятнадцать су? - прохрипела Тенардье. - А может, ты вздумала их украсть?
С этими словами она протянула руку к плетке, висевшей на гвозде возле очага.
Это грозное движение вернуло Козетте силы.
- Простите! Простите!
Я больше не буду! - закричала она.
Тенардье сняла плеть.
В это время человек в желтом рединготе, незаметно для окружающих, пошарил в жилетном кармане.
Впрочем, остальные посетители пили, играли в кости и ни на что не обращали внимания.
Козетта в смертельном страхе забилась в угол за очагом, стараясь сжаться в комочек и как-нибудь спрятать свое жалкое полуобнаженное тельце.
Трактирщица занесла руку.
- Виноват, сударыня, - вмешался неизвестный, - я только что видел, как что-то упало из кармана этой малютки и покатилось по полу.
Не эти ли деньги?
Он наклонился, делая вид, будто что-то ищет на полу.
- Так и есть, вот она, - сказал он, выпрямляясь, и протянул тетке Тенардье серебряную монетку.
- Она самая! - воскликнула тетка Тенардье.
Отнюдь не "она самая", а монета в двадцать су, но для трактирщицы это было выгодно.
Она положила деньги в карман и удовольствовалась тем, что, злобно взглянув на ребенка, сказала:
"Чтоб это было в последний раз!"
Козетта опять забралась в свою "нору", как называла это место тетка Тенардье, и ее большие глаза, устремленные на незнакомца, мало-помалу приобретали совершенно несвойственное им выражение.
Пока это было лишь наивное удивление, но к нему примешивалась уже какая-то безотчетная доверчивость.
- Ну как, будете ужинать? -спросила трактирщица у приезжего.
Он ничего не ответил.
Казалось, он глубоко задумался.
- Кто он, этот человек? - процедила она сквозь зубы - Уверена, что за ужин ему заплатить нечем.
Хоть бы за ночлег расплатился.
Все-таки мне повезло, что ему не пришло в голову красть деньги, валявшиеся на полу.
Тут дверь отворилась, и вошли Эпонина и Азельма.
Это были две хорошенькие девочки, скорее горожаночки, чем крестьяночки, премиленькие, одна - с блестящими каштановыми косами, другая - с длинными черными косами, спускавшимися по спине. Оживленные, чистенькие, полненькие, свежие и здоровые, они радовали глаз.
Девочки были тепло одеты, но благодаря материнскому искусству плотность материи нисколько не умаляла кокетливости их туалета.
Одежда приноровлена была к зиме, не теряя вместе с тем изящества весеннего наряда.
Эти две малютки излучали свет.
Кроме того, они были здесь повелительницами.
В их одежде, в их веселости, в том шуме, который они производили, чувствовалось сознание своей верховной власти.
Когда они вошли, трактирщица сказала ворчливо, но с обожанием:
- А, вот, наконец, и вы пожаловали!
Притянув поочередно каждую к себе на колени, мать пригладила им волосы, поправила ленты и, потрепав с материнской нежностью, отпустила. - Хороши, ничего не скажешь! - воскликнула она.
Девочки уселись в углу, возле очага.
Они принялись тормошить куклу, укладывали ее то у одной, то у другой на коленях и весело щебетали.
Время от времени Козетта поднимала глаза от вязанья и печально глядела на них.
Эпонина и Азельма не замечали Козетту.
Она была для них чем-то вроде собачонки.
Этим трем девочкам вместе не было и двадцати четырех лет, но они уже олицетворяли собой человеческое общество: с одной стороны - зависть, с другой - пренебрежение.
Кукла у сестер Тенардье была полинявшая, старая, поломанная, но Козетте она казалась восхитительной- ведь у нее за всю жизнь не было куклы, настоящей куклы, - это выражение понятно всем детям.
Вдруг тетка Тенардье, продолжавшая ходить взад и вперед по комнате, заметила, что Козетта отвлекается и, вместо того чтобы работать, глядит на играющих детей.
- А вот я тебя и поймала! - крикнула она.
- Так-то ты работаешь?
Погоди, вот возьму плетку, она тебя заставит работать!
Незнакомец, не вставая со стула, повернулся к трактирщице.
- Сударыня! - улыбаясь почти робко, промолвил он. - Ну что уж там, пусть поиграет!