Я слышал это имя.
Не вас ли народ называет преосвященным Бьенвеню?
- Да, меня.
- В таком случае, вы мой епископ, -улыбаясь, сказал старик.
- До некоторой степени.
- Милости просим.
Член Конвента протянул епископу руку, но епископ не пожал ее.
Он только сказал:
- Я рад убедиться, что меня обманули.
Вы вовсе не кажетесь мне больным.
- Сударь, - ответил старик, - скоро я буду здоров.
Помолчав немного, он добавил:
- Через три часа я умру.
И продолжал:
- Я кое-что смыслю в медицине и знаю, как наступает последний час.
Вчера у меня похолодели только ступни; сегодня холод поднялся до колен; сейчас он уже доходит до пояса, я это чувствую; когда он достигнет сердца, оно остановится.
А как прекрасно солнце!
Я попросил выкатить сюда мое кресло, чтобы в последний раз взглянуть на мир.
Можете говорить со мной, это меня нисколько не утомляет.
Вы хорошо сделали, что пришли посмотреть на умирающего.
Такая минута должна иметь свидетеля.
У каждого есть свои причуды: мне вот хотелось бы дожить до рассвета. Однако я знаю, что меня едва хватит и на три часа.
Будет еще темно.
Впрочем, не все ли равно!
Кончить жизнь -простое дело.
Для этого вовсе не требуется утро.
Пусть будет так.
Я умру при свете звезд.
Старик обернулся к пастушку:
- Иди ложись. Ты просидел возле меня всю ночь. Ты устал.
Мальчик ушел в хижину.
Старик проводил его взглядом и добавил, как бы про себя:
- Пока он будет спать, я умру.
Сон и смерть- добрые соседи.
Епископа все это тронуло меньше, чем можно было бы ожидать.
В подобном расставании с жизнью он не ощущал присутствия бога. Скажем прямо - ибо и мелкие противоречия великих душ должны быть отмечены так же, как все остальное, -епископ, который при случае так любил подшутить над своим "высокопреосвященством", был слегка задет чем, что здесь его не называли "монсеньером", и ему хотелось ответить на это обращением: "гражданин".
Он вдруг почувствовал, что склонен к грубоватой бесцеремонности, довольно обычной для врачей и священников, но ему совсем несвойственной.
В конце концов этот человек, этот член Конвента, этот представитель народа, был когда-то одним из сильных мира, и, пожалуй, впервые в жизни епископ ощутил прилив суровости.
Между тем член Конвента взирал на него со скромным радушием, в котором, пожалуй, можно было уловить оттенок смирения, вполне уместного в человеке, стоящем на краю могилы.
Епископ обычно воздерживался от любопытства, ибо в его понимании оно граничило с оскорблением, но теперь он внимательно разглядывал члена Конвента, хотя такое внимание, проистекавшее не из сочувствия, наверное, вызвало бы в нем угрызения совести, будь оно направлено на любого другого человека.
Член Конвента представлялся ему как бы существом вне закона, даже вне закона милосердия.
Ж., державшийся почти совершенно прямо и говоривший спокойным, звучным голосом, был одним из тех восьмидесятилетних старцев, которые у физиологов возбуждают удивление.
Революция видела немало таких людей, созданных по образу и подобию своей эпохи.
В этом старике чувствовался человек, выдержавший все испытания.
Близкий к кончине, он сохранил все движения, присущие здоровью.
Его ясный взгляд, твердый голос, могучий разворот плеч могли бы привести в замешательство самое смерть.
Магометанский ангел смерти Азраил отлетел бы от него, решив, что ошибся дверью.
Казалось, что Ж. умирает потому, что он сам этого хочет.
В его агонии чувствовалась свободная воля.
Только ноги его были неподвижны.