Я приду к тебе в гости, а ты на нее посмотришь.
Потом ты увидишь ее усики и удивишься.
А потом увидишь ее ушки, а потом хвостик, и ты очень удивишься.
И ты мне скажешь;
"Боже мой!" А я тебе скажу:
"Да, сударыня, это у меня такая маленькая дочка.
Теперь все маленькие дочки такие".
Азельма с восхищением слушала Эпонину.
Между тем пьяницы затянули непристойную песню и так громко хохотали при этом, что дрожали стены.
А Тенардье подзадоривал их и вторил им.
Как птицы из всего строят гнезда, так дети из всего мастерят себе куклу.
Пока Азельма и Эпонина пеленали котенка, Козетта пеленала саблю.
Потом она взяла ее на руки и, тихо напевая, стала ее убаюкивать.
Кукла - одна из самых настоятельных потребностей и вместе с тем воплощение одного из самых очаровательных женских инстинктов у девочек.
Лелеять, наряжать, украшать, одевать, раздевать, переодевать, учить, слегка журить, баюкать, ласкать, укачивать, воображать, что нечто есть некто, - в этом все будущее женщины.
Мечтая и болтая, готовя игрушечное приданое и маленькие пеленки, нашивая платьица, лифчики и крошечные кофточки, дитя превращается в девочку, девочка - в девушку, девушка - в женщину.
Первый ребенок - последняя кукла.
Маленькая девочка без куклы почти так же несчастна и точно так же немыслима, как женщина без детей.
Козетта сделала себе куклу из сабли.
Тетка Тенардье подошла к "желтому человеку".
"Мой муж прав, - решила она, - может быть, это сам господин Лафит. Бывают ведь на свете богатые самодуры!"
Она облокотилась на стол.
- Сударь...-сказала она.
При слове "сударь" незнакомец обернулся. Трактирщица до сих пор называла его или "милейший", или "любезный".
- Видите ли, сударь, - продолжала она (ее слащавая вежливость была еще неприятней ее грубости),-мне очень хочется, чтобы этот ребенок играл, я ничего не имею против, если вы так великодушны, но это хорошо один раз.
Видите ли, ведь у нее никого нет. Она должна работать.
- Значит, это не ваш ребенок? - спросил незнакомец.
- Что вы, сударь! Это нищенка, которую мы приютили из милости. Она вроде как дурочка.
У нее, должно быть, водянка в голове. Видите, какая у нее большая голова.
Мы делаем для нее все, что можем, но мы сами небогаты. Вот уж полгода, как мы пишем к ней на родину, а нам не отвечают ни слова.
Ее мать, надо думать, умерла.
- Вот как! - проговорил незнакомец и снова задумался.
- Хороша же была эта мать! -добавила трактирщица. - Бросила родное дитя!
В продолжение этой беседы Козетта, словно ей подсказал инстинкт, что речь шла о ней, не сводила глаз с хозяйки. Но слушала она рассеянно, до нее долетали лишь обрывки фраз.
Между тем гуляки, почти все захмелевшие, с удвоенным азартом повторяли гнусный припев. То была крайняя непристойность, куда были приплетены Пресвятая дева и младенец Иисус.
Трактирщица направилась к ним, чтобы принять участие в общем веселье.
Козетта, сидя под столом, глядела на огонь, отражавшийся в ее неподвижных глазах; она опять принялась укачивать подобие младенца в пеленках, которое она соорудила себе, и, укачивая, тихо напевала:
"Моя мать умерла!.. Моя мать умерла!.. Моя мать умерла!"
Уступая настояниям хозяйки, "желтый человек", "миллионер", согласился, наконец, поужинать.
- Что прикажете вам подать, сударь?
- Хлеба и сыру, - ответил он.
"Наверно, нищий", - решила тетка Тенардье.
Пьяницы продолжали петь свою песню, а ребенок под столом продолжал петь свою.
Вдруг Козетта умолкла: обернувшись, она заметила куклу, которую девочки Тенардье позабыли, занявшись котенком, и бросили в нескольких шагах от кухонного стола.
Она выпустила из рук запеленутую саблю, которая не могла удовлетворить ее вполне, затем медленно обвела глазами комнату.
Тетка Тенардье шепталась с мужем и пересчитывала деньги; Эпонина и Азельма играли с котенком; посетители кто ужинал, кто пил вино, кто пел, - на нее никто не обращал внимания.
Каждая минута была дорога. Она на четвереньках выбралась из-под стола, еще раз удостоверилась в том, что за ней не следят, затем быстро подползла к кукле и схватила ее.
Мгновение спустя она снова была на своем месте и сидела неподвижно, но повернувшись таким образом, чтобы кукла, которую она держала в объятиях, оставалась в тени.
Счастье поиграть куклой было редким для нее - оно таило в себе неистовство наслаждения.
Никто ничего не заметил, кроме незнакомца, медленно жевавшего хлеб с сыром - из этого состоял весь его скудный ужин.