Отсюда начиналась крепкая хватка смерти.
Ноги были мертвы и холодны, в то время как голова жила со всей мощью жизни и, видимо, сохранила полную ясность.
В эту торжественную минуту Ж. походил на того царя из восточной сказки, у которого верхняя половина тела была плотью, а нижняя мрамором.
Неподалеку от кресла лежал камень.
Епископ сел на него.
Вступление было ex abrupto*. *Внезапно; без предисловий (лат.)
- Я рад за вас, - сказал епископ тоном, в котором чувствовалось осуждение.
- Вы все же не голосовали за смерть короля.
Член Конвента, казалось, не заметил оттенка горечи, скрывавшегося в словах "все же".
Однако улыбка исчезла с его лица, когда он ответил:
- Не радуйтесь за меня, сударь, я голосовал за уничтожение тирана.
Его суровый тон явился ответом на тон строгий.
- Что вы хотите этим сказать? - спросил епископ.
- Я хочу сказать, что у человека есть только один тиран - невежество.
Вот за уничтожение этого тирана я и голосовал.
Этот тиран породил королевскую власть, то есть власть, источник которой - ложь, тогда как знание - это власть, источник которой - истина.
Управлять человеком может одно лишь знание.
- И совесть, - добавил епископ.
- Это одно и то же.
Совесть - это та сумма знаний, которая заложена в нас от природы.
Монсеньор Бьенвеню с некоторым удивлением слушал эти речи, совершенно новые для него.
Член Конвента продолжал:
- Что касается Людовика Шестнадцатого, то я сказал: "Нет".
Я не считаю себя вправе убивать человека, но чувствую себя обязанным искоренять зло.
Я голосовал за уничтожение тирана, то есть за уничтожение продажности женщины, рабства мужчины, невежества ребенка.
Голосуя за Республику, я голосовал за все это.
Я голосовал за братство, за мир, за утреннюю зарю!
Я помогал искоренять предрассудки и заблуждения.
Крушение предрассудков и заблуждений порождает свет.
Мы низвергли старый мир, и старый мир, этот сосуд страданий, пролившись на человеческий род, превратился в чашу радости.
- Радости замутненной, - сказал епископ.
- Вы могли бы сказать - радости потревоженной, а теперь, после этого рокового возврата к прошлому, имя которому тысяча восемьсот четырнадцатый год, - радости исчезнувшей.
Увы, наше дело не было завершено, я это признаю; мы разрушили старый порядок в его внешних проявлениях, но не могли совсем устранить его из мира идей.
Недостаточно уничтожить злоупотребления, надо изменить нравы.
Мельницы уже нет, но ветер остался.
- Вы разрушили.
Разрушение может оказаться полезным, но я боюсь разрушения, когда оно сопровождается гневом.
- У справедливости тоже есть свой гнев, ваше преосвященство, и этот гнев справедливости является элементом прогресса.
Как бы то ни было и что бы ни говорили, Французская революция - это самое могучее движение человечества со времен пришествия Христа.
Несовершенное, - пусть так, - но благороднейшее.
Она вынесла за скобку все неизвестные в социальном уравнении; она смягчила умы; она успокоила, умиротворила, просветила; она пролила на землю потоки цивилизации.
Она была исполнена доброты.
Французская революция - это помазание на царство самой человечности.
Епископ не мог удержаться и прошептал:
- Да?
А девяносто третий год?
С какой-то зловещей торжественностью умирающий приподнялся в своем кресле и, напрягая последние силы, вскричал:
- А! Вот оно что!
Девяносто третий год!
Я ждал этих слов.