Поясним происхождение этого названия.
Любители мелких происшествий, собирающие для собственного удовольствия коллекции анекдотов и хранящие в своей памяти словно насаженные на булавки самые незначительные даты, знают, что в прошлом столетии, около 1770 года, в Шатле было два прокурора. Одного звали Корбо, другого Ренар -два имени, предугаданные Лафонтеном.
Этот факт был уж очень соблазнителен для судейских писцов, и они не преминули сделать его поводом для зубоскальства.
По всем галереям Дворца правосудия разошлась написанная в стихах, хотя и довольно нескладных, пародия:
На груду папок раз ворона взобралась,
Арестный лист она во рту зажала
Лиса, приятным запахом прельстясь,
Из лесу прибежала И перед ней такую речь держала;
"Здорово, друг!..." и т. д.
Почтенные законники, смущенные плоской шуткой и уязвленные хохотом, раздававшимся им вслед, решили отделаться от своих фамилий и обратились с ходатайством к королю.
Челобитье подано было Людовику XV как раз в тот момент, когда папский нунций справа, а кардинал Ларош -Эмон -слева, оба благоговейно коленопреклоненные, надевали в присутствии его величества туфли на босые ножки г-жи Дюбарри, встававшей со своего ложа.
Король, который заливался смехом, глядя на двух епископов, стал теперь весело смеяться над двумя прокурорами и милостиво разрешил судейским крючкам переменить -вернее, слегка изменить их фамилии.
Господину Корбо от имени короля разрешено было к заглавной букве его фамилии добавить хвостик и прозываться Горбо; господину Ренару посчастливилось меньше: он получил разрешение приставить к букве Р букву П и именоваться Пренар, так что новая фамилия подходила к нему не меньше, чем старая.
Итак, согласно местному преданию, этот самый Горбо и был владельцем здания под № 50-52 на Госпитальном бульваре.
Он же и был творцом огромного окна.
Вот почему лачуга называлась домом Горбо.
Напротив дома № 50-52, среди других деревьев бульвара, рос большой вяз, почти на три четверти засохший, прямо перед ним начиналась улица заставы Гобеленов, в ту пору не застроенная, немощеная, обсаженная чахлыми деревьями, то зелеными, то бурыми, в зависимости от времени года, и обрывающаяся у самой парижской окружной стены.
Клубы дыма из труб соседней фабрики распространяли по всему кварталу запах купороса.
Застава была близко.
Стена, опоясывавшая Париж, еще существовала в 1823 году.
Застава уже сама по себе вызывала в воображении мрачные образы.
Здесь пролегала дорога, ведущая в Бисетр.
Через эту заставу во времена Империи и Реставрации, в день казни, входили в Париж приговоренные к смерти.
Здесь произошло в 1829 году таинственное убийство, именуемое "убийством у заставы Фонтенебло", виновников которого не могло обнаружить правосудие, -темное дело, оставшееся неразъясненным, страшная загадка, оставшаяся неразгаданной.
Сделайте несколько шагов, и вы окажетесь на роковой улице Крульбарб, где, как в мелодраме, под раскаты грома Ульбах поразил кинжалом пастушку из Иври.
Еще несколько шагов, и вы подойдете к безобразным, с обрезанными верхушками, вязам заставы Сен -Жак, к детищу филантропов, пытающихся скрыть эшафот, к жалкой и позорной Гревской площади - площади лавочников и мещан, отшатнувшихся перед зрелищем смертной казни, но не дерзнувших мужественно отменить ее или открыто выступить в ее защиту.
Тридцать семь лет тому назад, если не считать площади Сен -Жак, которой словно было определено внушать ужас, самым мрачным уголком на этом мрачном бульваре была, вероятно, эта мало привлекательная и в наше время часть его, где стояла лачуга № 50-52.
Только двадцать пять лет спустя здесь начали появляться дома горожан.
Это было угрюмое место.
Грустные мысли овладевали вами; вы чувствовали, что находитесь между большущей Сальпетриер, высокий купол которой можно было разглядеть оттуда, и Бисетром, близ ограды которого вы находились, то есть между безумием женщины и безумием мужчины.
На всем доступном глазу расстоянии виднелись бойни, окружная стена и редкие фасады фабрик, похожих на казармы или монастыри. Всюду бараки, строительный мусор, старые стены, черные, словно траурный покров, новые стены, белые, словно саван; всюду параллельные ряды деревьев, вытянутые в линию постройки, вереница длинных и холодных плоских фасадов н гнетущее уныние прямых углов.
Ни признака складки, неровности почвы, никакой архитектурной прихоти.
Все вместе - леденящее душу, однообразное, отвратительное зрелище.
Ничто так не удручает, как симметрия.
Симметрия - это скука, а скука - сущность печали.
Отчаяние зевает.
Если можно вообразить себе что-нибудь страшнее ада, где страдают, то это ад, где скучают.
Если бы такой ад действительно существовал, то эта часть Госпитального бульвара могла бы служить аллеей, к нему ведущей.
Однако с приближением ночи, в час, когда меркнет свет, особенно зимой, чье леденящее дыхание срывает с вязов последние бурые листья, когда мрак непроницаем и небо беззвездно или когда ветер пробьет луне в облаках оконце, бульвар становится страшным.
Черные его линии уходят во мрак и пропадают в нем, словно отрезки бесконечности.
Прохожий невольно вспоминает бесчисленные предания, связанные с виселицей.
В уединенности квартала, где совершено было столько преступлений, таилось что-то жуткое.
В темноте всюду чудились западни, смутные очертания теней внушали подозрение, длинные четырехугольные углубления меж деревьев напоминали могилы. Днем это было безобразно; вечером это было мрачно; ночью это было зловеще.
Летом в сумерках на старых замшелых скамьях у подножия вязов сидели старухи.
Они назойливо просили милостыню.
Впрочем, этот квартал, на вид скорее старый, чем старинный, уже тогда стремился к преображению.
Кто хотел его видеть, тому надо было спешить.
Ежедневно из общей картины исчезала какая-нибудь подробность.
В настоящее время, как и все последние двадцать лет, вокзал Орлеанской железной дороги, расположенный рядом с этим старым предместьем, непрерывно его видоизменяет.
Всюду, где на окраине столицы появляется железнодорожная станция, умирает предместье и рождается город.