Козетта не носила больше лохмотьев, она носила траур.
Она уходила от нищеты и вступала в жизнь.
Жан Вальжан начал учить ее грамоте.
Нередко, заставляя ее разбирать по складам, он вспоминал, что научился на каторге читать с целью творить зло.
Теперь у него была иная цель: он учил читать ребенка.
И старый каторжник улыбался задумчивой ангельской улыбкой.
В этом он чувствовал предначертание свыше, волю кого-то, кто стоит над человеком, и он отдавался мечтам.
У добрых мыслей, как и у дурных, есть свои бездонные глубины.
Учить грамоте Козетту и не мешать ей вволю играть - в этом и заключалась почти вся жизнь Жана Вальжана.
Иногда он говорил ей о матери и заставлял молиться за нее.
Она звала его "отец", иного имени его она не знала.
Он мог часами смотреть, как она одевает и раздевает куклу, и слушать ее лепет.
Отныне жизнь казалась ему исполненной смысла, люди представлялись добрыми и справедливыми, он никого больше мысленно не упрекал теперь, когда его полюбил ребенок; ему хотелось дожить до глубокой старости.
Перед ним рисовалась будущность, освещенная Козеттой, словно сиянием.
Даже лучшим людям свойственны эгоистические мысли.
Иногда он с какою-то радостью думал о том, что она будет некрасива.
Пусть это только наше мнение, но если уж говорить все до конца, то мы полагаем, что когда Жан Вальжан полюбил Козетту, он нуждался в любви, чтобы укрепить в своем сердце стремление к добру.
Он только что увидел людскую злобу и ничтожность общества в их новых проявлениях. Но то, что предстало пред ним, роковым образом ограничивало действительность, выявляя лишь одну ее сторону: женскую судьбу, воплощенную в Фантине, и общественное мнение, олицетворенное в Жавере.
На этот раз Жан Вальжан отправлен был на каторгу за то, что поступил хорошо; его сердце вновь исполнилось горечи; отвращение и усталость вновь овладели им; даже воспоминание об епископе порой как бы начинало тускнеть, хотя позже оно возникало вновь, яркое и торжествующее; но в конце концов и это священное воспоминание поблекло.
Кто знает, быть может, Жан Вальжан был на пороге отчаяния и полного падения?
Но он полюбил и вновь стал сильным.
Увы! В действительности он был нисколько не крепче Козетты.
Он оказал ей покровительство, а она вселила в него бодрость.
Благодаря ему она могла пойти вперед по пути жизни; благодаря ей он мог идти дальше по стезе добродетели.
Он был поддержкой ребенка, а ребенок был его точкой опоры.
Неисповедима и священна тайна равновесия весов твоих, о судьба!
Глава четвертая НАБЛЮДЕНИЯ ГЛАВНОЙ ЖИЛИЦЫ
Из осторожности Жан Вальжан никогда не выходил из дому днем.
Каждый вечер в сумерки он гулял час или два, иногда один, но чаще с Козеттой, выбирая боковые аллеи самых безлюдных бульваров и заходя в какую-нибудь церковь с наступлением темноты.
Он охотно посещал ближайшую церковь Сен -Медар.
Если он не брал Козетту с собой, она оставалась под присмотром старухи, но для ребенка было радостью пойти погулять с добрым стариком.
Она предпочитала час прогулки с ним даже восхитительным беседам с Катериной.
Он шел, держа ее за руку, и ласково говорил с нею.
Козетта оказалась очень веселой девочкой.
Старуха хозяйничала, готовила и ходила за покупками.
Они жили скромно, хотя и не нуждались в самом насущном, как люди с весьма ограниченными средствами.
Жан Вальжан ничего не изменил в той обстановке, которую он застал в первый день; только стеклянную дверь, ведущую в каморку Козетты, он заменил обыкновенной.
Он носил все тот же желтый редингот, те же черные панталоны и старую шляпу.
На улице его принимали за бедняка.
Случалось, что сердобольные старушки подавали ему су, Жан Вальжан принимал милостыню и низко кланялся.
Случалось также, что, встретив какого-нибудь несчастного, просившего подаяние, он, оглянувшись, не следит ли за ним кто-нибудь, украдкой подходил к бедняку, клал ему в руку медную, а нередко и серебряную монету и быстро удалялся.
Это имело свою отрицательную сторону.
В квартале его приметили и прозвали "нищим, подающим милостыню".
Старуха, "главная жилица", существо хитрое, съедаемое завистливым любопытством к ближнему, зорко следила за Жаном Вальжаном, а он об этом и не подозревал.
Она была глуховата и оттого болтлива.
От всей ее прежней красы у нее осталось только два зуба во рту, верхний и нижний, которыми она постоянно пощелкивала.
Старуха допрашивала Козетту, но та ничего не знала и ничего не могла ей сказать, кроме того, что она из Монфермейля.
Однажды этот неусыпный страж заметил, что Жан Вальжан вошел в одно из нежилых помещений лачуги, и это показалось любопытной кумушке подозрительным.
Ступая бесшумно, как старая кошка, она последовала за ним и принялась сквозь щель находящейся как раз против него двери незаметно наблюдать за ним.
Жан Вальжан, видимо для большей предосторожности, повернулся к двери спиной.