- Это паук, ваше высокопреосвященство.
- Вот оно что!
А вон та?
- Сверчок.
- А эта?
- Гусеница.
- Вот как! Ну, а ты?
- А я мокрица, ваше высокопреосвященство.
У каждого закрытого пансиона есть свои особенности.
В начале этого столетия Экуан был одним из тех суровых и почти священных мест, где в уединении протекало детство пансионерок.
В Экуане в День святых даров перед крестным ходом их делили на "дев" и на "цветочниц".
Там были также "балдахинщицы" и "кадилыцицы"; первые несли кисти от балдахина, вторые кадили, шествуя перед чашей со святыми дарами.
Цветы, разумеется, несли "цветочницы".
Впереди выступали четыре "девы".
Утром этого торжественного дня нередко можно было слышать в спальной такой вопрос:
- А кто у нас дева?
Госпожа Кампан приводит следующие слова "младшей", семилетней воспитанницы, обращенные к "старшей", шестнадцатилетней, возглавлявшей процессию, тогда как младшая шла сзади:
"Так ты же дева, а я нет".
Глава пятая РАЗВЛЕЧЕНИЯ
Над дверью трапезной крупными черными буквами была написана молитва, называемая воспитанницами "Беленькое отченаш" и обладавшая свойством вводить людей прямо в рай:
"Миленькое беленькое отченаш, господь его сотворил, господь его говорил, господь его в рай посадил.
Вечером, как я спать ложилась, у постели трех ангелов находила, одного в изножье, двух в изголовье, пресвятую деву Марию посредине.
Пресвятая дева приказывала мне ложиться, ничего не страшиться. Отец мой - господь, мать - богородица, братья - три апостола, сестрицы - три пречистые девы.
Сорочка младенца Христа тело мое прикрывает, святой Маргариты крестик грудь мою осеняет.
Идет госпожа наша матерь божия в поля, о сыне рыдает, святого Иоанна встречает.
"Святой Иоанн, откуда идешь?" -
"От Аvе salus(Вечерня) иду". -
"А не видал ли ты милосердного бога?
Не там ли он?" -"Он на дереве крестовом, руки-ноги пригвождены, малый венчик терний белых на челе".
Кто молитву эту скажет трижды ввечеру, трижды поутру, будет в раю".
В 1827 году эта своеобразная молитва исчезла под тройным слоем известки.
А в наши дни изглаживается ее след и из памяти молодых девушек тех времен, ныне уже старух.
Большое распятие на стене довершало украшение трапезной, единственная дверь которой, как мы уже, кажется, упоминали, выходила в сад.
Два узких стола, с двумя деревянными скамьями по бокам, тянулись во всю длину трапезной.
Стены были белые, столы черные; только эти два траурных цвета и чередовались в монастыре.
Еда была неприхотливая, даже детей кормили скудно.
Подавалось одно блюдо: мясо с овощами или соленая рыба - вот и все яства.
Но и эти грубые дежурные блюда, предназначенные только для пансионерок, составляли исключение в монастырской пище.
Дети ели молча, под присмотром сменявшейся еженедельно монахини, которая время от времени со стуком открывала и закрывала деревянный ларец в форме книги, если муха, нарушая устав, осмеливалась летать и жужжать.
Тишина была приправлена чтением вслух житий святых с небольшой кафедры под распятием.
Чтицей была дежурившая в эту неделю взрослая воспитанница.
На голом столе стояли муравленые миски, в которых воспитанницы сами мыли чашки и тарелки, а иногда бросали туда же остатки пищи, жесткое мясо или тухлую рыбу; за это полагалось наказание.
Миски назывались "круговыми чашами".
Девочка, нарушившая молчание, должна была сделать "крест языком".
Где?
На полу.
Она лизала пол.
Прах, это завершение всех земных радостей, призван был карать бедные розовые лепесточки за то, что они шелестели.
В монастыре хранилась книга, которую печатали только в одном экземпляре и которую запрещалось читать.
Это был устав св. Бенедикта.