Однако .оставалась еще одна, и, опираясь на этот последний оплот сопротивления, монсеньор Бьенвеню возразил почти с тою же резкостью, с какой он начал разговор:
- Прогресс должен верить в бога.
У добра не может быть нечестивых слуг.
Атеист - плохой руководитель человечества.
Старый представитель народа ничего не ответил.
По его телу пробежала дрожь.
Он посмотрел на небо, и слеза затуманила его взор.
Потом она медленно покатилась по мертвенно-бледной щеке, и едва слышно, прерывающимся голосом, словно говоря сам с собой, умирающий произнес, не отрывая глаз от беспредельной глубины небес:
- О ты!
О идеал!
Ты один существуешь!
Епископ был охвачен невыразимым душевным волнением.
Немного помолчав, член Конвента поднял руку и, указав на небо, сказал:
- Бесконечное существует.
Оно там.
Если бы бесконечное не имело своего "я", тогда мое "я" было бы его пределом, и оно бы не было бесконечным; другими словами, бесконечное не существовало бы.
Но оно существует. Следовательно, оно имеет свое "я".
Это "я" бесконечного и есть бог.
Последние слова умирающий произнес громким голосом, трепеща от восторга; казалось, пред ним стоит некто, видимый только ему одному.
Когда он кончил, глаза его закрылись.
Напряжение истощило его силы.
Было ясно, что в одно это мгновение он прожил те несколько часов, которые ему оставались.
Оно приблизило его к тому, кто ожидал его за порогом смерти.
Наступала последняя минута.
Епископ понял это, мешкать долее было нельзя; ведь он пришел сюда как священнослужитель. От крайней холодности он постепенно дошел до крайнего волнения; он взглянул на эти сомкнутые глаза, он взял эту старую, морщинистую, похолодевшую руку и наклонился к умирающему.
- Этот час принадлежит богу.
Разве вам не было бы горько, если б наша встреча оказалась напрасной?
Член Конвента открыл глаза.
Тень какой-то суровой торжественности лежала теперь на его лице.
- Ваше преосвященство! - медленно заговорил он, и эта неторопливость вызывалась, быть может, не столько упадком физических сил, сколько чувством собственного достоинства. -Я провел жизнь в размышлении, изучении н созерцании.
Мне было шестьдесят лет, когда родина призвала меня и повелела принять участие в ее делах.
Я повиновался.
Я видел злоупотребления - и боролся с ними. Я видел тиранию - и уничтожал ее. Я провозглашал и исповедовал права и принципы Враг вторгся в нашу страну - и я защищал ее, Франции угрожала опасность -и я грудью встал за нее.
Я никогда не был богат, теперь я беден.
Я был одним из правителей государства; подвалы казначейства ломились от сокровищ, пришлось укрепить подпорами стены, которые не выдерживали тяжести золота и серебра, - а я обедал за двадцать два су на улице Арбр -Сек.
Я помогал угнетенным и утешал страждущих.
Правда, я разорвал алтарный покров, но лишь для того, чтобы перевязать раны отечества.
Я всегда приветствовал шествие человечества вперед, к свету, но порой противодействовал прогрессу, если он был безжалостен.
Сличалось и так, что я оказывал помощь вам, моим противникам.
Во Фландрии, в Петегеме, там, где была летняя резиденция меровингских королей, существует монастырь урбанисток, аббатство святой Клары в Болье, - в тысяча семьсот девяносто третьем году я спас этот монастырь.
Я исполнял свой долг по мере сил и делал добро где только мог.
Меня стали преследовать, мучить, меня очернили, осмеяли, оплевали, прокляли, осудили на изгнание.
Несмотря на свои седины, я давно уже чувствую, что есть много людей, считающих себя вправе презирать меня, что в глазах бедной невежественной толпы я - проклятый богом преступник.
И я приемлю одиночество, созданное ненавистью, хотя ни к кому не питаю ненависти.
Теперь мне восемьдесят шесть лет. Я умираю.
Чего вы от меня хотите?
- Вашего благословения, - сказал епископ и опустился на колени.
Когда епископ поднял голову, лицо члена Конвента было величаво -спокойно.
Он скончался.
Епископ вернулся домой, погруженный в глубокое раздумье.