Всю ночь он провел в молитве.
На другой день несколько любопытных отважились заговорить с ним о члене Конвента Ж.; вместо ответа епископ указал на небо.
С той поры его любовь и братская забота о малых сих и страждущих еще усилились.
Малейшее упоминание о "старом нечестивце Ж." приводило его в состояние какой-то особенной задумчивости.
Никто не мог бы сказать, какую роль в приближении епископа к совершенству сыграло соприкосновение этого ума с его умом и воздействие этой великой души на его душу.
Само собой разумеется, что это "пастырское посещение" доставило местным сплетникам повод для пересудов.
"Разве епископу место у изголовья такого умирающего? - говорили они.
- Ведь тут нечего было и ждать обращения.
Все эти революционеры - закоренелые еретики.
Так зачем ему было ездить туда?
Чего он там не видел?
Верно, уж очень любопытно было поглядеть, как дьявол уносит человеческую душу".
Как-то раз одна знатная вдовушка, принадлежавшая к разновидности наглых людей, мнящих себя остроумными, позволила себе такую выходку.
- Ваше преосвященство, - сказала она епископу. - Все спрашивают, когда вам будет пожалован красный колпак. - О, это грубый цвет, - ответил епископ .- Счастье еще, что люди, которые презирают его в колпаке якобинца, глубоко чтят его в кардинальской шапке.
Глава одиннадцатая ОГОВОРКА
Тот, кто заключит из вышеизложенного, что монсеньор Бьенвеню был "епископом-философом" или "священником-патриотом", рискует впасть в большую ошибку.
Его встреча с членом Конвента Ж., которую, быть может, позволительно сравнить с встречей двух небесных светил, оставила в его душе недоумение, придавшее еще большую кротость его характеру.
И только.
Хотя монсеньор Бьенвеню меньше всего был политическим деятелем, все же, пожалуй, уместно в нескольких словах рассказать здесь, каково было его отношение к современным событиям, если предположить, что монсеньор Бьенвеню когда-либо проявлял к ним какое-то отношение.
Итак, вернемся на несколько лет назад.
Немного времени спустя после возведения Мириэля в епископский сан император пожаловал ему, так же как и нескольким другим епископам, титул барона Империи.
Как известно, арест папы состоялся в ночь с 5 на 6 июля 1809 года; по этому случаю Мириэль был приглашен Наполеоном на совет епископов Франции и Италии, созванный в Париже.
Синод этот заседал в Соборе Парижской Богоматери и впервые собрался 15 июня 1811 года под председательством кардинала Феша.
В числе девяноста пяти явившихся туда епископов был и Мириэль.
Однако он присутствовал всего лишь на одном заседании и на нескольких частных совещаниях.
Епископ горной епархии, человек привыкший к непосредственной близости к природе, к деревенской простоте и к лишениям, он, кажется, высказал в обществе этих высоких особ такие взгляды, которые охладили температуру собрания.
Очень скоро он вернулся в Динь. На вопросы о причине столь быстрого возвращения он ответил:
- Я там мешал.
Вместе со мной туда проник свежий ветер.
Я произвел впечатление распахнутой настежь двери.
В другой раз он сказал:
- Что же тут удивительного?
Все эти высокопреосвященства - князья церкви, а я - всего лишь бедный сельский епископ.
Он пришелся не ко двору.
Он наговорил там немало странных вещей, а как-то вечером, когда он находился у одного из самых именитых своих собратьев, у него вырвались, между прочим, такие слова:
- Какие красивые стенные часы!
Какие красивые ковры!
Какие красивые ливреи!
До чего это утомительно!
Нет, я бы не хотел иметь у себя всю эту бесполезную роскошь. Она бы все время кричала мне в уши:
"Есть люди, которые голодают!
Есть люди, которым холодно.
Есть бедняки!
Есть бедняки!"
Скажем мимоходом, что ненависть к роскоши - ненависть неразумная.
Она влечет за собой ненависть к искусству.
Однако у служителей церкви, если не говорить о торжественных службах и обрядах, роскошь является пороком.
Она как бы изобличает привычки, говорящие о недостатке истинного милосердия.
Богатый священник-это нелепо, место священника- подле бедняков.
Но можно ли постоянно, днем и ночью, соприкасаться со всякими невзгодами, со всякими лишениями и нищетой, не приняв на себя какой-то доли всех этих бедствий, не запачкавшись, если можно так выразиться, этой трудовой пылью?