- Погребен, - сказал Жан Вальжан с грустной улыбкой.
- Ну, конечно, если бы вы здесь остались навсегда, это было бы настоящим погребением! -подхватил Фошлеван.
Раздался четвертый удар колокола.
Фошлеван быстрым движением снял с гвоздя наколенник с колокольчиком и пристегнул его к колену.
- На этот раз звонят мне.
Меня требует настоятельница.
Так и есть, я укололся шпеньком от пряжки.
Господин Мадлен! Не двигайтесь с места и ждите меня.
Видно, какие-то новости.
Если проголодаетесь, то вот вино, хлеб и сыр.
Он вышел из сторожки, приговаривая:
"Иду! Иду!"
Жан Вальжан видел, как он быстро, насколько ему позволяла хромая нога, направился через сад, мимоходом оглядывая грядки с дынями.
Не прошло и десяти минут, как дедушка Фошлеван, бубенчик которого обращал в бегство встречавшихся на его пути монахинь, уже тихонько стучался в дверь, и тихий голос ответил ему:
"Во веки веков", что означало:
"Войдите".
Дверь вела в приемную, отведенную для разговоров с садовником по делам его службы.
Приемная примыкала к залу заседаний капитула.
На единственном, стоявшем в приемной стуле настоятельница ожидала Фошлевана.
Глава вторая ФОШЛЕВАН В ЗАТРУДНИТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ
При некоторых критических обстоятельствах людям с определенным характером и определенной профессии свойственно принимать взволнованный и вместе с тем значительный вид - особенно священникам и монахам.
В ту минуту, когда вошел Фошлеван, именно такое двойственное выражение озабоченности можно было прочесть на лице настоятельницы - некогда очаровательной и просвещенной мадмуазель Блемер, а ныне матери Непорочность, обычно жизнерадостной.
Садовник остановился на пороге кельи и робко поклонился.
Перебиравшая четки настоятельница взглянула на него и спросила:
- А, это вы, дедушка Фован?
Этим сокращенным именем принято было называть его в монастыре.
Фошлеван снова поклонился.
- Дедушка Фован! Я велела позвать вас.
- Вот я, матушка, и пришел.
- Мне нужно с вами поговорить.
- И мне нужно с вами поговорить, -сам испугавшись своей дерзости, сказал Фошлеван.- Мне тоже надо кое-что сказать вам, матушка.
Настоятельница поглядела на него.
- Вы хотите сообщить мне что-то?
- Нет, попросить.
- Хорошо, говорите.
Старик Фошлеван, бывший письмоводитель, принадлежал к тому типу крестьян, которые не лишены самоуверенности.
Невежество, приправленное хитрецой, -сила; его не боятся и потому на эту удочку попадаются.
Прожив два с лишним года в монастыре, Фошлеван добился признания.
Если не считать работы в саду, ему, в постоянном его одиночестве, ничего не оставалось делать, как всюду совать свой нос.
Держась на расстоянии от закутанных в монашеские покрывала женщин, сновавших взад и вперед, Фошлеван сначала видел перед собой мелькание теней.
Наблюдательность и проницательность помогли ему в конце концов облечь эти призраки в плоть и кровь, и все эти мертвецы ожили для него.
Он был словно глухой, глаза которого приобрели дальнозоркость, или слепой, слух которого обострился.
Он старался разобраться в значении всех разновидностей колокольного звона и преуспел в этом настолько, что загадочная и молчаливая обитель уже не таила в себе для него ничего непонятного. Этот сфинкс выбалтывал ему на ухо все свои тайны.
Фошлеван все знал и молчал. В этом заключалось его искусство.
В монастыре все считали его дурачком.
Это большое достоинство в глазах религии.
Матери -изборщицы дорожили Фошлеваном.
Это был удивительный немой.
Он внушал доверие.
Кроме того, он знал свое место и выходил из сторожки, только когда необходимость требовала его присутствия в огороде либо в саду.