Жан Вальжан хорошо понимал необходимость искупления для первых, искупления личного, искупления собственного греха.
Но он не мог понять искупление чужих грехов, взятое на себя этими безупречными, непорочными созданиями, и, содрогаясь, спрашивал себя: "Искупление чего?
Какое искупление?"
А голос его совести отвечал:
"Самый высокий пример человеческого великодушия - искупление чужих грехов".
Наше мнение по этому поводу мы оставляем при себе -мы являемся здесь только рассказчиком; мы становимся на точку зрения Жана Вальжана и передаем его впечатления.
Перед ним была высшая ступень самоотверженности, вершина добродетели; невинность, прощающая людям их грехи и несущая за них покаяние; добровольное рабство, приятие мученичества, страдание, которого просят души безгрешные, чтобы избавить от него души заблудшие; любовь к человечеству, поглощенная любовью к богу, но в ней не исчезающая и молящая о милосердии; кроткие, слабые существа, испытывающие муки тех, кто несет кару, и улыбающиеся улыбкой тех, кто взыскан милостью.
И тогда Жан Вальжан думал о том, что он еще смеет роптать!
Нередко он вставал ночью, чтобы внимать благодарственному песнопению этих невинных душ, несущих бремя сурового устава, и холод пробегал по его жилам, когда он вспоминал, что если те, кто были наказаны справедливо, и обращали свой голос к небу, то лишь для богохульства и что он, несчастный, тоже когда-то восставал против бога.
Его поражало то, что и подъем по стене, и преодоление ограды, и рискованная затея, сопряженная со смертельной опасностью, и тяжелое, суровое восхождение - все усилия, предпринятые им для того, чтобы выйти из первого места искупления, были им повторены, чтобы проникнуть во второе.
Не символ ли это его судьбы?
Он глубоко задумывался над этим, словно внимая тихому, предостерегающему голосу провидения. Этот дом был тоже тюрьмой и имел мрачное сходство с другим жилищем, откуда он бежал, но он не представлял себе ничего подобного.
Он опять увидел решетки, замки, железные засовы; кого же должны они были стеречь?
Ангелов.
Когда-то он видел высокие стены вокруг тигров; теперь он видит их опять, но вокруг агнцев.
Это было место искупления, а не наказания; между тем оно было еще суровее, угрюмее, еще беспощаднее, чем то.
Девственницы были еще безжалостней согнуты жизнью, чем каторжники.
Студеный, резкий ветер, ветер, леденивший когда-то его юность, пронизывал забранный решеткой, запертый на замок ястребиный ров; северный ветер, еще более жестокий и мучительный, дул в клетке голубиц.
Почему?
Когда он думал об этом, все существо его склонялось перед тайной непостижимо высокого.
Во время таких размышлений гордость исчезает.
Он рассматривал себя со всех сторон и, сознав свое ничтожество, не раз плакал над собой.
Все, что вторглось в его жизнь в течение полугода, возвращало его к святым увещаниям епископа: Козетта - путем любви, монастырь - путем смирения.
В сумерки, когда в саду никого не было, его можно было видеть в аллее, возле молельни: он стоял на коленях под окном, в которое он заглянул в ночь своего прибытия, лицом туда, где, как ему было известно, лежала распростертая в искупительной молитве сестра-монахиня.
И, преклонив перед нею колена, молился.
Перед богом он словно не осмеливался преклонить колена.
Все, что окружало его, - мирный сад, благоухающие цветы, дети, их радостный гомон, простые, серьезные женщины, тихая обитель, - медленно овладевало им, и постепенно в его душу проникли тишина монастыря, благоухание цветов, мир сада, простота женщин, радость детей.
И он думал, что это два божьих дома, приютивших его в роковые минуты его жизни: первый - когда все двери были для него закрыты и человеческое общество оттолкнуло его; второй когда человеческое общество вновь стало преследовать его и вновь перед ним открывалась каторга; не будь первого, он вновь опустился бы до преступления, не будь второго, он вновь опустился бы в бездну страданий.
Вся душа его растворялась в благодарности, и он любил все сильнее и сильнее.
Прошло много лет: Козетта подросла.
Часть 3 МАРИУС
Книга первая ПАРИЖ, ИЗУЧАЕМЫЙ ПО ЕГО АТОМУ
Глава первая PARVULUS* *Дитя (лат.)
У Парижа есть ребенок, а у леса - птица; птица зовется воробьем, ребенок гаменом.
Сочетайте оба эти понятия - печь огненную и утреннюю зарю, дайте обеим этим искрам - Парижу и детству - столкнуться, - возникнет маленькое существо.
Homuncio(Человечек), сказал бы Плавт.
Это маленькое существо жизнерадостно.
Ему не каждый день случается поесть, но в театр, если вздумается, этот человечек ходит каждый вечер.
У него нет рубашки на теле, башмаков на ногах, крыши над головой; он как птица небесная, у которой ничего этого нет.
Ему от семи до тринадцати лет, он всегда в компании, день-деньской на улице, спит под открытым небом, носит старые отцовские брюки, спускающиеся ниже пят, старую шляпу какого-нибудь чужого родителя, нахлобученную ниже ушей; на нем одна подтяжка с желтой каемкой; он вечно рыщет, что-то выискивает, кого-то подкарауливает; бездельничает, курит трубку, ругается на чем свет стоит, шляется по кабачкам, знается с ворами, на "ты" с мамзелями, болтает на воровском жаргоне, поет непристойные песни, но в сердце у него нет ничего дурного.
И это потому, что в душе у него жемчужина невинность, а жемчуг не растворяется в грязи.
Пока человек еще ребенок, богу угодно, чтобы он оставался невинным.
Если бы спросили у огромного города:
"Кто же это?" - он ответил бы:
"Мое дитя".
Глава вторая НЕКОТОРЫЕ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЕГО ПРИЗНАКИ
Парижский гамен - это карлик при великане.
Не будем преувеличивать: у нашего херувима сточных канав иногда бывает рубашка, но в таком случае она у него единственная; у него иногда бывают башмаки, но в таком случае они без подметок; у него иногда есть дом, и он его любит, так как находит там свою мать, но он предпочитает улицу, так как находит там свободу.
У него свои игры, свои проказы, в основе которых лежит ненависть к буржуа; свои метафоры: умереть на его языке называется "сыграть в ящик"; свои ремесла: приводить фиакры, опускать подножки у карет, взимать с публики во время сильных дождей дорожную пошлину за переход с одной улицы на другую, что он называет "сооружать переправы", выкрикивать содержание речей, произносимых представителями власти в интересах французского народа, шарить на мостовой между камнями; у него свои деньги: подбираемый на улице мелкий медный лом.
Эти необычные деньги именуются "пуговицами" и имеют у маленьких бродяг хождение по строго установленному твердому курсу.