Есть у него также и своя фауна, за ней он прилежно наблюдает по закоулкам: божья коровка, тля "мертвая голова", паук "коси -сено", "черт" - черное насекомое, которое угрожающе вертит хвостом, вооруженным двумя рожками.
У него свое сказочное чудовище; брюхо чудовища покрыто чешуей - но это не ящерица, на спине бородавки - но это не жаба; живет оно в заброшенных ямах для гашения извести и пересохших сточных колодцах; оно черное, мохнатое, липкое, ползает то медленно, то быстро, не издает никаких звуков, а только смотрит, и такое страшное, что его еще никто никогда не видел; он зовет это чудовище "глухачом".
Искать глухачей под камнями - удовольствие из категории опасных.
Другое удовольствие - быстро приподнять булыжник и поглядеть, нет ли мокриц.
Каждый район Парижа славится своими интересными находками.
На дровяных складах монастыря урсулинок водятся уховертки, близ Пантеона - тысяченожки, во рвах Марсова поля - головастики.
"Словечек" у этого ребенка не меньше, чем у Талейрана.
Он не уступит последнему в цинизме, но он порядочней его.
Он подвержен неожиданным порывам веселости и может ни с того ни с сего ошарашить лавочника диким хохотом.
Он легко переходит от высокой комедии к фарсу.
Проходит похоронная процессия.
Среди провожающих покойника -доктор.
"Гляди-ка! -кричит гамен. - С каких это пор доктора сами доставляют свою работу?"
Другой затесался в толпу.
Солидный мужчина с очках, при брелоках, возмущенно оборачивается:
"Негодяй! Как ты посмел завладеть талией моей жены?" - "Что вы, сударь!
Можете обыскать меня".
Глава третья ОН НЕ ЛИШЕН ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОСТИ
По вечерам, располагая несколькими су, которые он всегда находит способ раздобыть, homuncio отправляется в театр.
Переступив за волшебный его порог, он преображается. Он был гаменом, он становится "тюти"(Мальчик из рабочей семьи, житель парижских предместий). Театры представляют собой подобие кораблей, перевернутых трюмами вверх.
В эти трюмы и набиваются тюти.
Между тюти и гаменом такое же соотношение, как между ночной бабочкой и ее личинкой; то же существо, но только летающее, парящее.
Достаточно одного его присутствия, его сияющего счастьем лица, его бьющих через край восторгов и радостей, его рукоплесканий, напоминающих хлопанье крыльев, чтобы этот тесный, смрадный, темный, грязный, нездоровый, отвратительный, ужасный трюм превратился в парадиз.
Одарите живое существо всем бесполезным и отнимите у него все необходимое -и вы получите гамена.
Гамен не лишен художественного чутья.
Однако, к крайнему нашему сожалению, классический стиль не в его вкусе.
По природе своей гамен не очень академичен.
Так, например, мадмуазель Марс пользовалась у этих юных, буйных театралов популярностью, сдобренной некоторой дозой иронии.
Гамен называл ее "мадмуазель Шептунья".
Это существо горланит, насмешничает, зубоскалит, дерется; оно обмотано в тряпки, как грудной младенец, одето в рубище, как философ. Этот оборвыш что-то удит в сточных водах, за чем-то охотится по клоакам; в нечистотах находит предмет веселья; вдохновенно сыплет руганью на всех перекрестках; издевается, свистит, язвит и напевает; равно готов и обласкать и оскорбить; способен умерить торжественность "Аллилуйи" какой-нибудь залихватской "Матантюр -люретой"; поет на один лад все существующие мелодии, от "упокой господи" до озорных куплетов. Он за словом в карман не лезет, знает и то, чего не знает; он спартанец даже в мошенничестве, безумец даже в благоразумии, лирик даже в сквернословии. С него сталось бы присесть под кустик и на Олимпе; он мог бы вываляться в навозе, а встать осыпанным звездами.
Парижский гамен - это Рабле в миниатюре.
Он недоволен своими штанами, если в них нет кармашка для часов.
Он редко бывает удивлен, еще реже - испуган. Высмеивает в песенках суеверия, разоблачает всякую ходульность и преувеличение, подтрунивает над таинственным, показывает язык привидениям, не находит прелести в пафосе, смеется над эпической напыщенностью.
Отсюда не следует, однако, что он совсем лишен поэтической жилки; вовсе нет! Он просто склонен рассматривать торжественные видения как шуточные фантасмагории.
Предстань перед ним Адамастор, гамен, наверное, сказал бы:
"Вот так чучело!"
Глава четвертая ОН МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ
Париж начинается зевакой и кончается гаменом - двумя существами, каких неспособен породить никакой другой город; пассивное восприятие, удовлетворявшееся созерцанием, и неиссякаемая инициатива; Прюдом и Фуйу.
Только в истории Парижа и можно найти нечто подобное.
Зевака - воплощение монархического начала. Гамен - анархического.
Это бледное дитя парижских предместий живет и развивается, "зацветает" и "расцветает" в страданиях, в гуще социальной действительности и человеческих дел, вдумчивым свидетелем происходящего.
Сам ребенок мнит себя беззаботным, но он не беззаботен.
Он смотрит, готовый рассмеяться, но готовый и к другому.
Кто бы вы ни были, вы, что зоветесь Предрассудком, Злоупотреблением, Подлостью, Угнетением, Насилием, Деспотизмом, Несправедливостью, Фанатизмом, Тиранией, берегитесь гамена, хотя он и глазеет, разинув рот.
Этот малыш вырастет.
Из какого теста он вылеплен?
Из первого попавшегося комка грязи.
Берут пригоршню земли, дунут - и Адам готов.
Нужно только божественное прикосновение.
А в нем никогда не бывает отказано гамену.