Никто среди гаменов не слыхал о Вольтере, но зато все отлично знают Папавуана.
В этом сонме героев не делают различия между "политиками" и убийцами.
Предание о том, кто какой имел вид в свой последний час, сохраняется обо всех.
Известно, что Толерон был в шапке кочегара, Авриль - в меховой фуражке, Лувель - в круглой шляпе, что лысый старик Делапорт оставался с непокрытой головой, что Кастен был румян и очень красив, Бориес носил короткую романтическую бородку, Жан Мартен не снял подтяжек, а мать и сын Лекуфе ссорились между собой.
"Будет вам делить вашу корзину!" - крикнул им какой-то гамен.
Другой, желая посмотреть, как повезут Дебакера, но из-за малого своего роста ничего не видя в толпе, облюбовывает фонарный столб на набережной и лезет на него.
Стоящий возле на посту жандарм хмурит брови.
"Позвольте мне влезть, господин жандарм! - просит гамен и, чтобы задобрить служителя власти, добавляет: - Я не свалюсь". -
"А мне-то что, свалишься ты или нет", - отвечает жандарм.
Большое значение придают гамены несчастным случаям.
Наивысший почет обеспечен тому, кому случится, например, глубоко, "до самой кости", порезаться.
Немалым уважением пользуется у гаменов также кулак.
Излюбленная фраза гамена:
"Я здорово сильный. Во!"
Быть левшой считается очень завидным свойством, а косить на оба глаза - весьма ценным качеством.
Глава восьмая, В КОТОРОЙ ИДЕТ РЕЧЬ ОБ ОДНОЙ МИЛОЙ ШУТКЕ ПОСЛЕДНЕГО КОРОЛЯ
С наступлением лета гамен превращается в лягушку. По вечерам, когда стемнеет, с угольной баржи или мостков, где стирают прачки, в полное нарушение всех законов стыдливости и полицейских правил, он бросается вниз головой в Сену, прямо против Аустерлицкого или Иенского моста.
Но, поскольку полицейские не дремлют, положение частенько становится крайне драматичным, что и породило раздавшийся в один прекрасный день достопамятный братский клич. Клич этот, получивший славную известность около 1830 года, является стратегическим предостережением, передаваемым от гамена к гамену. Он скандируется, как строфы Гомера, почти с такими же малодоступными пониманию ударениями, как мелопеи элевзинских празднеств, в нем слышится античное "Эвоэ!"
Вот этот клич:
"Гэй, тюти, ге -эй, не заразись!
Фараоны близко, шевелись, собирай свои пожитки, живо, сточной трубы держись!"
Кое-кто из этой мошкары, как они сами себя называют, умеет читать, кое-кто - писать, но рисовать, с грехом пополам, умеют все.
Какими-то таинственными путями взаимного обучения гамен приобретает таланты, которые могут оказаться полезными общественному делу. С 1815 по 1830 год он подражал крику индюка. С 1830 по 1848 малевал на всех стенах груши.
Раз летним вечером Луи -Филипп, возвращаясь пешком во дворец, заметил карапуза, который, обливаясь потом и приподнимаясь на цыпочках, старался нарисовать углем огромную грушу на одном из столбов решетки в Нельи. С присущим ему добродушием, унаследованным от Генриха IV, король помог ребенку и сам нарисовал грушу, а затем дал ему луидор, пояснив:
"Тут тоже груша". Гамен любит шум и гам, рад всякому скандалу.
Он терпеть не может "попов".
Как-то на Университетской улице одного из таких шельмецов застали рисующим нос на воротах дома № 69.
"Зачем ты это делаешь?" -спросил его прохожий.
"Здесь живет поп", - ответил ребенок.
В доме действительно жил папский нунций.
Но как бы ни был в га мене силен вольтерьянский дух, он не прочь при случае поступить в церковный хор, и тогда он добросовестно исполняет во время службы свои обязанности.
Две вещи, которых он, страстно желая, никак не может достигнуть, обрекают его на муки Тантала, низвергнуть правительство и отдать починить свои штаны.
Гамен в совершенстве знает всех парижских полицейских и, встретившись с любым, безошибочно назовет его имя.
Он может перечислить их всех по пальцам.
Изучает их повадки, имеет о каждом определенное мнение..
Как в открытой книге, читает он в душе полицейских и живо, без запинки отрапортует вам:
"Вот этот-ябеда; этот-злюка; этот-задавака; этот -сущая умора (все эти слова: ябеда, злюка, задавака, умора - имеют в его устах особый смысл); а вот тот вообразил себя хозяином Нового моста и не дает публике прогуливаться по карнизам по ту сторону перил; а вот у этого прескверная привычка драть людей за уши", и т. д. и т. д.
Глава девятая ДРЕВНИЙ ДУХ ГАЛЛИИ
Что-то родственное с этим ребенком было у Поклена -сына рынка; было оно и у Бомарше.
Гаменство - разновидность галльского характера.
Примешанное к здравому смыслу, оно придает ему порой крепость, как вину - алкоголь, иногда же является недостатком.
Если можно допустить, что Гомер пустословит, то про Вольтера можно сказать, что он гаменствует.
Камилл Демулен был жителем предместий.
Шампионе, невежливо обращавшийся с чудесами, вырос на парижской мостовой. Еще мальчишкой он "орошал" паперти церквей Сен -Жанде -Бове и Сент -Этьен -дю -Мон. А усвоив привычку бесцеремонно "тыкать" раке святой Женевьевы, он, не задумываясь, отдал команду и фиалу святого Януария.
Парижский гамен одновременно почтителен, насмешлив и нагл.
У него скверные зубы, потому что он плохо питается, и желудок его всегда не в порядке, но у него прекрасные глаза - потому что он умен.
В присутствии самого Иеговы он не постеснялся бы вприпрыжку, на одной ножке, взбираться по ступенькам райской лестницы.
Он мастер ножного бокса.
Пути его развития неисповедимы.
Вот он играет, согнувшись, в канавке, а вот уже выпрямляет спину, вовлеченный в восстание. Картечи не сломить его дерзости: миг - и сорвиголова становится героем. Подобно маленькому фиванцу, потрясает он львиной шкурой, барабанщик Бара был парижским гаменом.