Он жил в квартале Маре на улице Сестер страстей Христовых в доме № 6.
Дом был его собственный.
Он давно снесен, и теперь на его месте выстроен другой, а при постоянных изменениях, которые претерпевает нумерация домов парижских улиц, изменился, вероятно, и его номер.
Жильнорман занимал просторную старинную квартиру во втором этаже, выходившую на улицу и в сады и увешанную до самого потолка огромными коврами, изделиями Гобеленовой и Бовеской мануфактур, изображавшими сцены из пастушеской жизни; сюжеты плафонов и панно повторялись в уменьшенных размерах на обивке кресел.
Кровать скрывали большие девятистворчатые ширмы коромандельского лака.
Длинные пышные занавеси широкими величественными складками спадали с окон.
В сад, расположенный прямо под окнами комнат Жильнормана, попадали через угловую стеклянную дверь, по лестнице в двенадцать-пятнадцать ступеней, по которым наш старичок весьма проворно бегал вверх и вниз.
Кроме библиотеки, смежной со спальней, у него был еще будуар - предмет его гордости, изысканный уголок, обтянутый великолепными соломенными шпалерами в геральдических лилиях и всевозможных цветах. Шпалеры эти были исполнены в эпоху Людовика XIV каторжниками на галерах, по распоряжению г-на де Вивона, заказавшего их для своей любовницы.
Они достались Жильнорману по наследству от двоюродной бабки с материнской стороны взбалмошной старухи, дожившей до ста лет.
Он был дважды женат.
Своими манерами он напоминал отчасти придворного, хотя никогда им не был, отчасти судейского, а судейским он мог бы быть.
При желании он бывал приветливым и радушным.
В юности принадлежал к числу мужчин, которых постоянно обманывают жены и никогда не обманывают любовницы, ибо, будучи пренеприятными мужьями, они являются вместе с тем премилыми любовниками.
Он понимал толк в живописи.
В его спальне висел чудесный портрет неизвестного, кисти Иорданса, сделанный в широкой манере, как бы небрежно, в действительности же выписанный до мельчайших деталей.
Костюм Жильнормана не был не только костюмом эпохи Людовика XV, но и даже Людовика XVI; он одевался как щеголь Директории, - до той поры он считал себя молодым и следовал моде.
Он носил фрак из тонкого сукна, с широкими отворотами, с длиннейшими заостренными фалдами и огромными стальными пуговицами, короткие штаны и башмаки с пряжками.
Руки он всегда держал в жилетных карманах и с авторитетным видом утверждал, что "французская революция дело рук отъявленных шалопаев".
Глава третья ЛУКА-РАЗУМННК
В шестнадцать лет он удостоился чести быть однажды вечером лорнированным в Опере сразу двумя знаменитыми и воспетыми Вольтером, но к тому времени уже перезрелыми красавицами - Камарго и Сале.
Оказавшись между двух огней, он храбро ретировался, направив стопы к маленькой, никому неведомой танцовщице Наанри, которой, как и ему, было шестнадцать лет и в которую он был влюблен.
Он сохранил бездну воспоминаний.
"Ах, как она была мила, эта Гимар -Гимардини -Гимардинетта, -восклицал он, - когда я ее видел в последний раз в Лоншане, в локонах "неувядаемые чувства", в бирюзовых побрякушках, в платье цвета новорожденного младенца и с муфточкой "волнение"!"
Охотно и с большим увлечением описывал он свой ненлондреновый камзол, который носил в юные годы.
"Я был разряжен, как турок из восточного Леванта", - говорил он.
Когда ему было двадцать лет, он попался на глаза г-же де Буфле, и она дала ему прозвище "очаровательный безумец".
Он возмущался именами современных политических деятелей и людей, стоящих у власти, находя эти имена низкими и буржуазными.
Читая газеты, "ведомости, журналы", как он их называл, он едва удерживался от смеха.
"Ну и люди, - говорил он, - Корбьер, Гюман, Казимир Перье!
И это, изволите ли видеть, министры!
Воображаю, как бы выглядело в газете:
"Господин Жильнорман, министр! Вот была бы потеха!
Впрочем, у таких олухов и это сошло бы!" Он, не задумываясь, называл все вещи, пристойные, равно как и непристойные, своими именами, нисколько не стесняясь присутствия женщин.
Грубости, гривуазности и сальности произносились им спокойным, невозмутимым и, если угодно, не лишенным некоторой изысканности тоном.
Такая бесцеремонность в выражениях была принята в его время.
Надо сказать, что эпоха перифраз в поэзии являлась вместе с тем эпохой откровенностей в прозе.
Крестный отец Жильнормана, предсказывая, что из него выйдет человек не бесталанный, дал ему двойное многозначительное имя: Лука-Разумник.
Глава четвертая ПРЕТЕНДЕНТ НА СТОЛЕТНИЙ ВОЗРАСТ
В детстве он не раз удостаивался награды в коллеже своего родного города Мулена и однажды получил ее из рук самого герцога Нивернезского, которого он называл герцогом Неверским.
Ни Конвент, ни смерть Людовика XVI, ни Наполеон, ни возвращение Бурбонов - ничто не могло изгладить из его памяти воспоминание об этом событии.
В его представлении "герцог Неверский" являлся самой крупной фигурой века.
"Что это был за очаровательный вельможа! - рассказывал он. - И как к нему шла голубая орденская лента!"
В глазах Жильнормана Екатерина II искупила раздел Польши тем, что приобрела у Бестужева за три тысячи рублей секрет изготовления золотого эликсира.
Тут он воодушевлялся-
"Золотой эликсир, - восклицал он, - пол-унции желтой бестужевской тинктуры и капель генерала Ламота - стоил в восемнадцатом веке луидор и служил великолепным средством от несчастной любви и панацеей от всех бедствий, насылаемых Венерой!
Людовик Пятнадцатый послал двести флаконов этого эликсира папе".
Старик был бы разгневан и взбешен, если бы ему сказали, что золотой эликсир есть не что иное, как хлористое железо.
Жильнорман боготворил Бурбонов и питал сильнейшее отвращение к 1789 году; он готов был без конца рассказывать о том, как ему удалось спастись при терроре и сколько ума и присутствия духа потребовалось от него, чтобы уберечь свою голову.
Если кто-нибудь из молодежи осмеливался хвалить при нем республику, он приходил в такую ярость, что чуть не терял сознания.
Иной раз, намекая на свои девяносто лет, он говорил: