"Я льщу себя надеждой, что мне не придется дважды пережить девяносто третий год".
А иной раз признавался домашним, что рассчитывает прожить до ста лет.
Глава пятая БАСК И НИКОЛЕТТА
У него были свои теории.
Вот одно из его рассуждений:
"Если мужчина питает большую слабость к прекрасному полу, а сам имеет жену, к которой равнодушен, безобразную, угрюмую, преисполненную сознания своих прав, восседающую на кодексе законов, как на насесте, и при всем том еще ревнивую, у него остается только один способ развязать себе руки и обрести покой: отдать жене на растерзание кошелек.
Такая добровольная отставка возвратит ему свободу.
Теперь жене будет чем заняться. Она скоро войдет во вкус начнет ворочать деньгами, марать пальцы о медяки, школить арендаторов, муштровать фермеров, теребить поверенных, вертеть нотариусами, отчитывать письмоводителей, водиться с разными канцелярскими крысами, сутяжничать, сочинять контракты, диктовать договоры, чувствовать себя полновластной хозяйкой, продавать, покупать, вершить делами, командовать, обещать и надувать, сходиться и расходиться, уступать, отступать и переуступать, налаживать, разлаживать, экономить гроши, проматывать сотни; она совершает -это составляет особое и главное ее счастье глупость за глупостью и таким образом развлекается.
Супруг пренебрегает ею, а она находит себе утешение в том, что разоряет его".
Жильнорман испытал эту теорию на себе, и с ним произошло все как по -писаному.
Вторая его жена столь усердно вела его дела, что когда в один прекрасный день он оказался вдовцом, у него едва набралось около пятнадцати тысяч ливров в год, да и то лишь при помещении почти всего капитала в пожизненную ренту, на три четверти не подлежавшую выплате после его смерти.
Он, не задумываясь, пошел на эти условия, относясь безразлично к тому, останется ли после него наследство.
Впрочем, он имел возможность убедиться, что и с родовым имуществом случаются всякие истории. Оно может, например, сделаться национальным имуществом; он был свидетелем некоего чудесного превращения французского государственного долга, вдруг уменьшившегося на целую треть, и не слишком доверял книге росписей государственных долгов.
"Все это-лавочка", -говорил он.
Как мы уже указывали, дом на улице Сестер страстей Христовых, в котором он жил, был его собственным.
Он всегда держал двух слуг: "человека" и "девушку".
Когда к Жильнорману нанимался новый слуга, он считал необходимым окрестить его заново.
Мужчинам он давал имена, соответствующие названиям провинций, из которых они были родом: Ним, Контуа, Пуатевен, Пикар.
Его последний лакей, страдавший одышкой, толстяк лет пятидесяти пяти, с больными ногами, не мог пробежать и двадцати шагов, но, поскольку он был уроженцем Байоны, Жильнорман именовал его Баском.
Все служанки именовались у него Николеттами (даже Маньон, о которой речь будет впереди).
Как-то раз к нему пришла наниматься знатная стряпуха, мастерица своего дела, из славной породы поварих.
"Сколько вам угодно получать в месяц?" - спросил ее Жильнорман.
"Тридцать франков". -"А как вас зовут?" -"Олимпия".
"Ну так вот, ты будешь получать пятьдесят франков, а зваться будешь Николеттой".
Глава шестая, В КОТОРОЙ ПРОМЕЛЬКНЕТ МАНЬОН С ДВУМЯ СВОИМИ МАЛЮТКАМИ
У Жильнормана горе выражалось в гневе: огорчения приводили его в бешенство.
Он был полон предрассудков, в поведении позволял себе любые вольности.
Как мы уже отмечали, больше всего старался он показать всем своим внешним видом, черпая в этом глубокое внутреннее удовлетворение, что продолжает оставаться усердным поклонником женщин и прочно пользуется репутацией такового.
Он говорил, что это делает ему "великую честь".
Но эта "великая честь" преподносила ему подчас самые неожиданные сюрпризы.
Однажды ему в продолговатой корзине, напоминавшей корзину для устриц, принесли запеленатого по всем правилам искусства и оравшего благим матом пухленького, недавно появившегося на свет божий мальчугана, которого служанка, прогнанная полгода назад, объявляла его сыном.
Жильнорману было в ту пору, ни много ни мало, восемьдесят четыре года.
Это вызвало взрыв возмущения у окружающих:
"Кого эта бесстыжая тварь думала обмануть? Кто ей поверит?
Какая наглость!
Какая гнусная клевета!"
Но сам Жильнорман не рассердился.
Он поглядел на младенца с ласковой улыбкой старичка, польщенного подобного рода клеветой, и сказал, как бы в сторону:
"Ну что? Что тут такого?
Что тут такого особенного?
Вы рехнулись, мелете вздор, вы невежды!
Герцог Ангулемский, побочный сын короля Карла Девятого, женился восьмидесяти пяти лет на пятнадцатилетней пустельге; Виржиналю, маркизу д'Алюи, брату кардинала Сурди, архиепископа Бордоского, было восемьдесят три года, когда у него родился сын от горничной президентши Жакен - истинное дитя любви, впоследствии кавалер Мальтийского ордена и государственный советник при шпаге. Один из выдающихся людей нашего века - аббат Табаро - сын восьмидесятисемилетнего старика.
Таких случаев сколько угодно.
Вспомним, наконец, Библию!
А засим объявляю, что сударик этот не мой.
Все же позаботиться о нем надо.
Его вины тут нет".
Этому поступку нельзя отказать в сердечности.
Через год та же особа, - звали ее Маньон, прислала ему второй подарок.
Опять мальчика.