Ее стыдливость не знала пределов.
Над ее жизнью тяготело страшное воспоминание: однажды мужчина увидел ее подвязку.
С годами эта неукротимая стыдливость усилилась.
М -ль Жильнорман все казалось, что ее шемизетка недостаточно непроницаема для взоров и недостаточно высоко закрывает шею Она усеивала бесконечным количеством застежек и булавок такие места своего туалета, куда никто и не помышлял глядеть.
Таковы все недотроги: чем меньше их твердыне угрожает опасность, тем большую они проявляют бдительность.
Однако пусть объяснит, кто может, тайны престарелой невинности: она охотно позволяла целовать себя своему внучатному племяннику, поручику уланского полка Теодюлю.
И все же, несмотря на особую благосклонность к улану, этикетка "недотроги", которую мы на нее повесили, необыкновенно подходила к ней.
М -ль Жильнорман представляла собою какое-то сумеречное существо.
Быть недотрогой полудобродетель, полупорок.
Неприступность недотроги соединялась у нее с ханжеством - сочетание очень удачное.
Она состояла членом Общества Пресвятой девы, надевала иногда в праздник белое покрывало, бормотала себе под нос какие-то особые молитвы, почитала "святую кровь", поклонялась "святому сердцу Иисусову", проводила целые часы перед алтарем в стиле иезуитского рококо, в молельне, закрытой для простых верующих, предаваясь созерцанию и возносясь душою ввысь к мраморным облачкам, плывшим меж длинных деревянных лучей, покрытых позолотой.
У нее была приятельница по молельне, такая же старая дева, как она сама, м -ль Вобуа, круглая дура; сравнивая себя с ней, м -ль Жильнорман не без удовольствия отмечала, что она сама - первейшая умница.
Кроме всяких Agnus dei и Ave Maria и разных способов варки варенья, м -ль Вобуа решительно ни о чем не имела понятия.
Являясь в своем роде феноменом, она блистала глупостью, как горностай - белизной, только без единого пятнышка.
Надо сказать, что, состарившись, м -ль Жильнорман скорее выиграла, нежели проиграла.
Это судьба всех пассивных натур.
Она никогда не была злой, что можно условно считать добротою, а годы сглаживают углы, и вот со временем она мало-помалу смягчилась.
Ее томила какая-то смутная печаль, причины которой она не знала.
Все ее существо являло признаки оцепенения уже кончившейся жизни, хотя в действительности ее жизнь еще и не начиналась.
Она вела хозяйство отца.
Дочь занимала подле г-на Жильнормана такое же место, какое занимала подле его преосвященства отца Бьенвеню его сестра.
Семьи, состоящие из старика и старой девы, отнюдь не редкость и всегда являют трогательное зрелище двух слабых созданий, пытающихся найти опору друг в друге.
Кроме старой девы и старика, в доме был еще ребенок, маленький мальчик, всегда трепещущий и безмолвный в присутствии г-на Жильнормана.
Г-н Жильнорман говорил с ним строго, а иногда замахивался тростью:
"Пожалуйте сюда, сударь! Подойди поближе, бездельник, сорванец! Ну, отвечай же, негодный!
Да стой так, чтоб я тебя видел, шельмец!" и т. д. и т. д.
Он обожал его.
Это был его внук.
Мы еще встретимся с этим ребенком.
Книга третья ДЕД И ВНУК
Глава первая СТАРИННЫЙ САЛОН
Когда Жильнорман жил на улице Сервандони, он был частым гостем самых избранных аристократических салонов.
Несмотря на его буржуазное происхождение, Жильнормана принимали всюду.
А поскольку он был вдвойне умен, во-первых, своим собственным умом, а во-вторых -умом, который ему приписывали, общества его даже искали, а его самого окружали почетом.
Но он бывал только там, где мог задавать тон.
Есть люди, готовые любой ценой добиваться влияния, желающие во что бы то ни стало возбуждать к себе интерес; если им не удается играть роль оракулов, они переходят на роли забавников.
Жильнорман не принадлежал к их числу. Он умел пользоваться весом в роялистских салонах, нисколько не в ущерб собственному достоинству.
Он всюду слыл за оракула.
Ему случалось выходить победителем из споров не только с г-ном Бональдом, но и самим г-ном Бенжи -Пюи -Валле.
Около 1817 года он неизменно проводил два вечера в неделю у жившей по соседству, на улице Феру, баронессы де Т., особы достойной и уважаемой, муж которой занимал в царствование Людовика XVI пост французского посла в Берлине.
Барон де Т., увлекавшийся животным магнетизмом, экстатическими состояниями и ясновиденьем, умер разоренным в эмиграции, оставив взамен всех богатств переплетенную в красный сафьян золотообрезную десятитомную рукопись прелюбопытных воспоминаний о Месмере и его чане.
Г-жа де Т. из гордости не опубликовала этих воспоминаний и существовала на маленькую ренту, каким-то чудом уцелевшую.
Г-жа де Т. держалась вдали от двора, представлявшего собою, по ее словам, чересчур "смешанное общество", и жила в бедности, в благородном и высокомерном уединении.
Два раза в неделю у ее вдовьего камелька собирались друзья, - это был роялистский салон самой чистой воды.
Здесь пили чай и, в зависимости от того, откуда дул ветер и настраивал ли он на элегический лад или на дифирамбы, то сокрушенно вздыхали, то громко возмущались современными порядками, хартией, бонапартистами, осквернением голубой орденской ленты, жалуемой буржуазии, и "якобинством" Людовика XVIII. Здесь вполголоса делились надеждами, которые подавал брат короля, будущий Карл X.
Здесь восторгались уличными песенками, в которых Наполеон назывался Простофилей.
Герцогини, изящные и очаровательные светские женщины, восхищались куплетами по адресу "федератов":
Эй ты, засунь в штаны рубаху!
Ведь скажут про тебя, дурак,
Что санкюлоты все со страху