На смену восторженным порывам пришла пронырливая ловкость.
На этом мы и прервем наш беглый очерк.
В ходе повествования автор этой книги натолкнулся на любопытное явление современной истории. Он не мог оставить его без внимания и не запечатлеть мимоходом некоторые своеобразные черты этого ныне уже никому неведомого общества.
Однако он долго не задерживается на этом предмете и рисует его без чувства горечи и без желания посмеяться.
Его связывают с этим прошлым дорогие, милые ему воспоминания, ибо они имеют отношение к его матери.
Впрочем, надо признаться, что этот мирок не лишен был своего рода величия.
Он может вызвать улыбку, но его нельзя ни презирать, ни ненавидеть.
Это-Франция минувших дней.
Как все дети, Мариус Понмерси кое-чему учился.
Выйдя из-под опеки тетушки Жильнорман, он был отдан дедом на попечение весьма достойного наставника чистейшей, классической ограниченности.
Эта юная, едва начавшая раскрываться душа из рук ханжи попала в руки педанта.
Мариус провел несколько лет в коллеже, а затем поступил на юридический факультет.
Он был роялист, фанатик и человек строгих правил.
Деда он недолюбливал, его оскорбляли игривость и цинизм старика, а об отце мрачно молчал.
В общем это был юноша пылкий, но сдержанный, благородный, великодушный, гордый, религиозный, экзальтированный, правдивый до жестокости, целомудренный до дикости.
Глава четвертая СМЕРТЬ РАЗБОЙНИКА
Мариус закончил среднее образование как раз к тому времени, когда Жильнорман, покинув общество, удалился на покой.
Старик, распростившись с Сен -Жерменским предместьем и салоном г-жи де Т., переселился в собственный дом на улице Сестер страстей Христовых в квартале Маре.
Он держал привратника, ту самую горничную Николетту, которая сменила Маньон, и того самого страдающего одышкой, задыхающегося Баска, о котором говорилось выше.
В 1827 году Мариусу исполнилось семнадцать лет.
Вернувшись однажды вечером домой, он заметил, что дед держит в руках письмо.
- Мариус! - сказал Жильнорман - Тебе надо завтра ехать в Вернон.
- Зачем? - спросил Мариус.
- Повидать отца.
Мариус вздрогнул.
Ему в голову не приходило, что может наступить день, когда он встретится с отцом.
Трудно представить себе что-нибудь более для него неожиданное, более потрясающее и, надо признаться, более неприятное.
Отец был так ему далек, что он и не желал сближения с ним.
Предстоящее свидание не столько огорчало его, сколько представлялось тяжкой повинностью.
Неприязнь Мариуса к отцу основывалась не только на мотивах политического характера. Он был убежден, что отец, этот рубака, как в хорошие минуты называл его Жильнорман, не любит сына. В этом не могло быть сомнений, иначе отец не бросил бы его, не отдал бы на чужое попечение.
Чувствуя, что он нелюбим, Мариус и сам не хотел любить.
Так надо, - уверял он себя.
Он был так ошеломлен, что не задал Жильнорману ни одного вопроса.
А дед продолжал:
- Он, кажется, болен.
Вызывает тебя.
И. помолчав, добавил:
- Поезжай завтра утром.
Мне помнится, что с постоялого двора Фонтен карета в Верной отходит в шесть часов и приходит туда вечером.
Поезжай с этой каретой.
Он пишет, что мешкать нельзя.
Старик скомкал письмо и положил его в карман.
Мариус мог бы выехать в тот же вечер и быть у отца утром.
В то время с улицы Блуа в Руан ходил ночной дилижанс, заезжавший в Вернон.
Однако ни Жильнорман, ни Мариус и не подумали справиться об этом.
На другой день, в сумерки, Мариус приехал в Вернон.
В городе уже зажигались огни.
Он спросил у первого встречного, где живет "господин Понмерси".
В душе он разделял точку зрения Реставрации и не признавал отца ни бароном, ни полковником.
Ему указали дом.